Возражение отклоняется
Шрифт:
— Но ты лучшая в своём деле. И ты умеешь находить дыры там, где их, казалось бы, нет.
Оборачиваюсь.
— А ещё я умею говорить «нет». Особенно когда пьяна и когда у меня выходной.
Он делает шаг ко мне.
— Анна, это не просто деньги. Это репутация. Если я не решу это тихо, информация уйдёт в прессу. И тогда уже не будет разницы, сколько там баб пишут в чатах про мои взгляды. Все будут говорить о том, что я лох, которого развели на двадцатку.
Молчу. Внутри — борьба. С одной стороны — усталость, алкоголь, желание развернуться и уехать
— Дай мне сутки, — наконец говорю. — Я посмотрю документы, найду слабые места. Но если пойму, что это безнадёжно — ухожу. Без обид.
Он кивает.
— Согласен.
Достаю телефон, делаю пару снимков документов.
— И ещё. Никаких звонков после двенадцати. И никаких «приезжай срочно» в мой выходной. Я человек, а не робот.
Кирилл улыбается — впервые за весь разговор.
— Принято.
Уже у двери оборачиваюсь:
— Ты в курсе о чатах?
Улыбается.
— И знаешь что о тебе пишут?
Кивает.
— Оправдаешься?
— Нет.
Пожимаю плечами и взгляд падает на бутылку виски, возвращаюсь и плюхаюсь обратно в кресло.
— Раз ты мне испортил выходной...
— Угощайся.
— А вот и угощусь.
Глава 5
Утром просыпаюсь от того, что в черепе кто-то решил устроить чемпионат по отбойным молоткам. Голова весит примерно как бетонная плита, рот — будто кошки там ночевали, а потом ещё и нагадили для верности. Первое, что вижу: потолок. Не мой. Высокий, с точечными светильниками, которые сейчас кажутся мне прожекторами допроса. Второе — кресло, в котором я, судя по всему, и провалилась в кому. Пальто смято под головой вместо подушки, одна туфля валяется на полу, вторая каким-то чудом осталась на ноге.
И тут до меня доходит: я у Ракитина. В его квартире. Ночь. Виски. Документы. Всё остальное — провал.
Сердце делает кульбит и падает куда-то в район пяток. Я резко сажусь, и мир вокруг качается, как палуба в шторм. Одежда на мне — вся, слава всем богам, даже пуговицы на блузке на месте. Но это не успокаивает. Потому что я помню, как сидела в этом кресле, как он налил мне второй стакан, как я сказала «ещё» и потом… потом просто выключилась.
Тихо. Слишком тихо.
Встаю, цепляюсь за подлокотник, чтобы не рухнуть обратно. Ноги ватные, но держат. Делаю шаг, второй. Кухня в конце коридора.
Заглядываю.
Он стоит спиной ко мне, у плиты. В одних тёмных брюках, босой, волосы мокрые, капли стекают по шее и дальше — по позвоночнику, по тем мышцам, которые я, клянусь, никогда раньше не рассматривала так пристально. Рубашки нет. Татуировка на лопатке — тонкая линия, что-то на латыни, я не разбираю. Он поворачивается, не спеша, будто знал, что я уже здесь, и смотрит прямо на меня.
— Доброе утро, Анна Игоревна, — говорит спокойно, как будто я каждый понедельник просыпаюсь в его квартире после литра виски. — Кофе?
Я стою в дверях, в мятом костюме,
— Я… — голос хрипит, как у курильщицы со стажем. Откашливаюсь. — Какого черта вчера было?
Он ставит чашку на стол, поворачивается полностью. Глаза — те же, серые, в которых можно утонуть и не найти дна. Уголок рта чуть приподнимается.
— Ты уснула на третьем стакане. Разбедить не получилось. Кстати, ты храпела.
— Я поеду.
— Сначала кофе, — он кивает на стол. — И таблетку от головы. Ты вчера сказала, что если я тебя разбужу раньше десяти, ты подашь на меня в суд за моральный ущерб. Сейчас 09:47.
Я смотрю на него, на эту наглую спокойную улыбку, и понимаю, что возражать бесполезно.
— Сахар.
— Кощунство. Так пей.
Я фыркаю, но беру чашку обеими руками, будто это единственное, что сейчас удерживает меня от падения лицом в пол. Кофе чёрный, горький, обжигающий; именно такой, как я люблю, и от этого становится ещё противнее. Он знает. Конечно, знает.
— Сахар, — повторяю упрямо, ставя чашку обратно. Голос всё ещё хриплый, но уже с привычной сталью. — Две ложки. И молока немного. Иначе я тут тебе устрояю сцену, после которой твоя репутация «главного московского насильника» покажется детским садом.
Он даже не моргает. Просто поворачивается к шкафу, достаёт банку с сахаром, ложку, открывает холодильник, наливает молоко в маленький серебряный молочник, который, я готова поспорить, стоит больше моей месячной аренды. Всё делает медленно, без суеты, будто у него на это утро запланировано только одно: смотреть, как я пытаюсь держать лицо.
Беру чашку, делаю глоток. И ещё один. И ещё. Горло перестаёт гореть, мир перестаёт качаться. Таблетку он уже положил рядом — маленькую белую, рядом стакан воды. Я глотаю, не спрашивая, что это. Потому что знаю: он не отравит. Ему это не нужно.
— Спасибо, — бурчу наконец, когда в голове становится тише.
— Не за что, — отвечает он и отворачивается к плите. — Яичница или омлет?
— Ни то, ни другое. Я уезжаю.
— Через три минуты, — он даже не смотрит на меня, — будет готов омлет с трюфелем. Ты вчера сказала, что если я когда-нибудь приготовлю тебе завтрак, ты хотя бы попробуешь. Помнишь?
— Ты это на ходу придумываешь или готовился? — спрашиваю, прищурившись, и отпиваю ещё глоток, чтобы скрыть, как предательски дрожит голос.
Он не отрывается от плиты, только плечо чуть дёргается (смеётся).
— Готовился, — отвечает спокойно, переворачивая омлет одним точным движением. — Когда ты вчера в третьем стакане виски начала рассказывать, что ненавидишь мужчин, которые не умеют готовить, я сделал заметку в голове.
— Этого я точно сказать не могла, — повторяю, уже жёстче, потому что чувствую, как краснею, и это бесит ещё больше.
Он ставит передо мной тарелку, не спеша, будто всё происходящее — обычный понедельник. Омлет идеально золотистый, пахнет трюфелем так, что слюнки текут без спроса.