Возражение отклоняется
Шрифт:
Даша кивает. Глаза уже влажные.
— Я знаю. Я просто… я не могла иначе. — она наклоняется ко мне. — Вы просто не понимаете, что он сделал.
Я молчу.
— Вы когда нибудь занимались сексом так, что не могли больше ни о чем думать, кроме этого человека?
— Мы сейчас говорим не обо мне.
— А вот я да. Он ни когда не спрашивал как я хочу.— Он просто… давал мне это, даже если я сама не знала, что именно так хочу, — шепчет Даша, и её голос уже не дрожит, он течёт, как будто она наконец-то может дышать свободно. — Он заходил в комнату, и я уже падала на колени. Без слов. Просто потому, что
Она наклоняется ещё ближе. Глаза блестят, губы влажные.
— Он научил меня любить себя. Научил что бы меня любили остальные. Научил жить и брать от жизни все. Эти три месяца с ним... — Эти три месяца с ним… — Даша закрывает глаза, будто снова там, в той комнате, — …были единственным временем, когда я чувствовала, что жива по-настоящему. Он не просто трахал меня. Он вынимал из меня всё, что я прятала даже от себя. Страх. Стыд. Жажду. Он говорил: «Ты не должна просить разрешения быть грязной, Даша. Ты должна требовать». И я требовала. Громко. На коленях. На столе. В машине. В его кабинете, когда за стеклом сидели двадцать человек и ждали начала совета директоров. Он ставил меня раком прямо у окна, на сорок третьем этаже, и входил, пока я смотрела вниз на Москву и думала: «Если сейчас кто-то поднимет голову, увидит, как меня... берут». И я кончала от этой мысли.
Она открывает глаза, смотрит прямо на меня, и в этом взгляде нет ни капли стыда. Только благодарность.
— Он научил меня не извиняться за то, что хочу. Не прятать, что теку. Не молчать, когда больно и хорошо одновременно. Он вытащил меня из клетки, в которой я сама себя держала тридцать два года. И знаете что самое страшное? — она тихо смеётся сквозь слёзы. — Я теперь не могу без этого. Без того, чтобы кто-то смотрел на меня так же, как он. Чтобы говорил: «Ты моя». Чтобы брал без спроса, потому что знает лучше меня, чего я хочу.
Она закончила говорить, и я только сейчас поняла, что всё это время не дышала.
Воздух входит в лёгкие рывком, будто меня только что вытащили из-под воды. Горло обожжено. В ушах гул. Между ног — пульсирующая, почти болезненная влага. Я чувствую её на трусиках, на бёдрах, будто я уже не в костюме, а голая перед ним.
Кирилл всё ещё смотрит на меня. Не отводит взгляда ни на секунду. Он видит. Всё видит: как дрожит моя грудь под блузкой, как губы приоткрыты, как пальцы вцепились в край стола до белых костяшек.
Тишина такая плотная, что слышно, как капает вода из кондиционера где-то за стеной.
Я пытаюсь собраться. Поднять броню. Найти слова. Хоть какие-то. Профессиональные. Холодные. Но язык прилип к нёбу.
Он медленно поднимает руку. Не быстро. Очень медленно. Достаёт из внутреннего кармана пиджака тонкий белый платок. Протягивает мне.
— У вас кровь Анна Игоревна.
— Что?
— Губа.
Глава 4
Воскресенье. Впервые за три месяца у меня официальный выходной.
Я просыпаюсь в одиннадцать. Квартира пустая, Саша вчера вечером собрал вещи и уехал «подумать». Сказал, что ему нужно «переварить». Я не удерживала. В холодильнике только бутылка просекко, которую мы открывали на Новый год, и йогурт с истёкшим сроком. Завтракаю просекко прямо из горла, стоя у окна в одной футболке. Москва под ногами мокрая, серая, но мне плевать. Сегодня я не адвокат. Сегодня я просто Аня.
В 19:00 встречаюсь с Ленкой в «Симачёве». Она уже сидит за барной стойкой, в своём любимом месте, где видно всех входящих и можно курить электронку, не выходя на улицу. На ней короткое платье цвета фуксии и кроссовки, будто собралась одновременно на вечеринку и на пробежку. Увидев меня, визжит так, что бармен вздрагивает.
— Девочка моя! Ты жива! Я думала, тебя уже съел этот твой медиамагнат.
Я обнимаю её, целую в щёку, пахнущую ванилью и текилой.
— Пока только пытается, — говорю и сажусь рядом.
Первый шот мы выпиваем за встречу. Второй — за то, что я ещё не в психушке. Третий — за мужчин, которые думают, что могут нас контролировать.
Ленка — мой антидепрессант с института. Она дизайнер интерьеров, зарабатывает больше меня, спит с кем хочет и когда хочет, и единственная, кто может сказать мне «ты ебанушка» так, что я смеюсь до слёз.
— Ну рассказывай, — говорит она, пододвигая мне четвёртый шот. — Я всё знаю. Всё, что в телеге пишут. Что он там, двенадцать баб изнасиловал? И ты теперь его защищаешь? Ты совсем крыша поехала?
Я выпиваю. Текила жжёт приятно, как пощёчина, которую давно заслужила.
— Одиннадцать, — поправляю. — Одна вчера заявление забрала.
— Серьёзно? И что, просто так взяла и забрала?
— Сказала, что влюбилась. Что хотела внимания. Что без него теперь не может кончить. Блин Лен, я вообще не имею права это обсуждать.
— Да ладно, я ж ни кому ты знаешь.
— Знаю.
— То есть он реально бог в постели? Фан-паблики не врут.
Поворачиваюсь, удивленно подняв бровь.
— Ты что эти паблики читаешь?
Ленка ухмыляется, как кошка, которая только что сожравшая весь крем.
— Конечно читаю. Там фотки голого торса в сторис выкладывают, я ж не железная. И комментарии… ой, Анька, ты бы почитала. «Кирилл Андреевич, возьмите меня без спроса», «я бы дала ему без презерватива и без выходных», «он один раз посмотрел на меня в лифте, и я до сих пор мокрая». Всё в таком духе. Я сначала думала, это боты накручивают, а потом поняла: нет, это реальные бабы. И их тысячи.
Я фыркаю, но смех выходит какой-то сдавленный.
— Ты серьёзно? Тысячи?
— Десятки тысяч. Есть даже чат «Пострадавшие от взгляда Ракитина». Вход по скринам мокрых трусиков после встречи с ним на каком-нибудь приёме. Я туда не вступала, у меня совесть есть, — она делает глоток маргариты, — но скрины присылали. У некоторых реально припадки. Одна написала, что как то он просто сказал ей «сядь» — и она села прямо на пол в ресторане. И кончила. Без рук.
Я закатываю глаза, но внутри всё стягивается в один горячий комок.