Возражение отклоняется
Шрифт:
— Вот и всё, — шепчет. — Возражение отклоняется.
И входит пальцем. Резко. Глубоко. Без подготовки.
Я задыхаюсь, в его рот, цепляюсь за плечи пальто, ногти впиваются в ткань. Он не даёт мне опомниться — второй палец, третий, ритм, от которого колени подгибаются сразу. Я бы упала, если бы не стена за спиной и его тело, которое прижимает меня так, что дышать можно только им.
Голова запрокинута, глаза закрыты. Я не вижу его — чувствую. Как он двигается во мне, как большой палец находит клитор и нажимает — точно, безжалостно. Как губы скользят по
— Посмотри на меня, — приказывает тихо.
Я открываю глаза.
Он смотрит прямо. Глаза в глаза. Ни тени улыбки. Только концентрация хищника, который наконец поймал добычу.
— Скажи, кто ты.
Я пытаюсь собрать остатки разума.
— Твой… адвокат, — выдыхаю.
— Неправильно.
Ещё одно движение пальцев — глубже, сильнее. Я стону в голос, не сдерживаюсь.
— Скажи.
— Я… Анна... ааа...
— Скажи, что ты моя — рычит и снова двигает пальцами внутри. В глазах темнеет, я хочу кончить, но он будто чувствует и останавливается.
— Иди к черту, — вырывается у меня.
Он смеётся — низко, в самое горло, и этот звук отдаётся у меня между ног громче, чем его пальцы.
— К чёрту? — переспрашивает тихо, почти ласково. — Нет, малыш. Ты идёшь ко мне.
И выходит из меня полностью. Резко. Пустота такая, что я чуть не всхлипываю в голос.
Он отходит на шаг. Лифт всё ещё стоит. Я прижата спиной к холодному металлу, юбка задрана до талии, трусики промокли насквозь, ноги дрожат. Он смотрит сверху вниз — спокойно, как будто мы обсуждаем погоду, только в глазах огонь, который сейчас спалит меня дотла.
— На колени, — говорит.
Я даже не успеваю подумать «нет». Колени сами подгибаются. Пол холодный, жёсткий. Я опускаюсь прямо перед ним.
Он не помогает. Не прикасается. Просто смотрит, как я сама делаю это. Как сама расстёгиваю ему ремень. Как сама расстёгиваю ширинку. Как достаю его — твёрдого, горячего, уже влажного на кончике.
Я поднимаю глаза. Он смотрит сверху — властно, без улыбки.
— Открой рот.
Я открываю.
Он входит — медленно, до конца, пока я не чувствую его у самого горла. Одна рука в моих волосах — не тянет, просто держит, как поводок. Вторая — на стене лифта, над моей головой.
— Теперь правильно, — шепчет. — Скажи.
Я не могу говорить — он во рту. Только мычу что-то невнятное, слёзы на глазах от напряжения.
Он выходит почти полностью, даёт мне вдохнуть.
— Скажи.
— Твоя, — выдыхаю хрипло. — Твоя… сука.
Он рычит — действительно рычит — и входит снова. Жёстче. Глубже. Ритм задаёт он. Я только принимаю. Слёзы текут по щекам, тушь размазывается, но мне плевать. Я хочу, чтобы он кончил мне в рот прямо здесь, в этом долбаном лифте, чтобы потом я могла встать и уйти с его вкусом на губах.
Он чувствует. Конечно, чувствует.
— Не сейчас, — шепчет, выходит, поднимает меня за волосы — не больно, но твёрдо. Прижимает спиной к стене. Целует — глубоко, грязно.
— Ты кончишь, когда я разрешу. Где разрешу. И как разрешу.
Его рука снова между моих ног — два пальца
— Тихо, — шепчет. — Ты же не хочешь, чтобы все услышали, как Анна Игоревна Северьянова кончает в лифте от пальцев своего подзащитного?
Я кусаю его за губу — до крови. Он только шире улыбается.
— А вот за это, будешь наказана. — и вынимает пальцы. Нажимает кнопку и лифт двигается вниз.
Глава 6
Прошло три месяца, двенадцать дней и примерно восемь часов с того утра, когда я вышла из его лифта на ватных ногах, с распухшими губами и вкусом его на языке.
Я больше не видела Кирилла Ракитина. Ни разу.
Он не звонил, не писал, не появлялся в офисе и не присылал внезапных «приезжай». Дело по мошенничеству с участком я закрыла за девятнадцать дней: продавец неожиданно «передумал», вернул двадцать миллионов плюс шесть процентов за пользование чужими деньгами, подписал отказ от любых претензий и уехал в Лондон «лечить депрессию». Я получила свой гонорар (отдельный счёт, Кайманы, без вопросов), отправила Ракитину короткое «дело закрыто, документы в приложении» и больше не ждала ответа.
Ответа не было.
Как будто тот лифт никогда не останавливался между этажами.
Я вернулась к своей обычной жизни: женщины, которых действительно ломали, настоящие синяки, настоящие слёзы, настоящие приговоры. Саша через месяц прислал мои вещи курьером и записку «прости, я не могу». Я не ответила.
А потом пришло новое дело.
Московский городской суд. Зал № 312.
Подсудимый — Артём Валерьевич Коваленко, 38 лет, бывший сотрудник ФСБ в отставке, сейчас «консультант по безопасности». Обвиняется по ч. 1 ст. 131 УК РФ — изнасилование бывшей жены, Марины Коваленко, в квартире, куда он пришёл «забрать свои вещи» после развода.
Факты простые и страшные.
Они развелись полгода назад. Детей нет. Квартира осталась ей по брачному договору. Он пришёл вечером 9 января без звонка, с ключами, которые она забыла поменять. Выпил водки из её бара. Когда она сказала уходить — ударил по лицу, порвал одежду, связал её же ремнём от халата и насиловал два часа. Потом уснул прямо на ней. Она смогла выбраться только утром и вызвала полицию.
Экспертиза: разрывы, гематомы, сперма совпадает с его ДНК. Переписка в телефоне: он писал ей ещё месяц после развода «ты всё равно моя», «приду — напомню, кому принадлежишь».
Гособвинитель — женщина, Ирина Сергеевна, с которой мы вместе учились. Она знает, что я не беру «серые» дела. Знает и молчит.
Адвокат подсудимого — молодой, глаза горят, хочет славы. Ставка: «она сама пустила, потом передумала, классика».
Я стою у трибуны. Марина за моей спиной — худая, в сером свитере на три размера больше, глаза опухшие.
— Ваша честь, — начинаю я спокойно, — защита просит приобщить к материалам дела заключение судебно-медицинской экспертизы от 10 января. Страница 14, пожалуйста, обратите внимание присяжных.