Возражение отклоняется
Шрифт:
— Разве это законно?
Встречаться с потерпевшей наедине адвокату запрещено. Статья 310 УК РФ (разглашение данных предварительного расследования) и профессиональная этика: если я иду одна — это сразу повод для отвода, для жалобы, для уголовного дела на меня саму. Но если встреча инициирована самой потерпевшей, и если на ней присутствует её адвокат или следователь — тогда можно.
Я поднимаю глаза на Кирилла.
— Законно, если мы сделаем это правильно, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Соглашайтесь. Назначайте место — нейтральное, общественное. Кафе,
Кирилл улыбается.
— Вы уверены, что хотите быть в одной комнате с женщиной, которая обвиняет меня в изнасиловании… и со мной одновременно?
Я чувствую, как внутри всё стягивается в тугой узел. Он специально. Специально формулирует так, чтобы я представила эту картину.
— Я уверена, что хочу развалить это дело, — отвечаю. Голос чуть хрипит, но держится. — И если для этого нужно сидеть в одной комнате с вами и любой из двенадцати — я сяду.
Он делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается в полуметре.
— Вы дрожите, Анна Игоревна?
— Это от кофеина, — вру я.
— Нет. Это от того, что вы уже представляете, как это будет. Она будет плакать. Просить денег. Угрожать. А вы… вы будете смотреть на меня и думать: «А вдруг он правда это делал? А вдруг он сделает это со мной?»
Я встаю со стула. Теперь мы почти на одном уровне. Почти.
— Я думаю только о том, как сделать так, чтобы вы вышли сухим из воды. И чтобы потом никто не смог сказать, что я не сделала всё возможное.
Он наклоняет голову, будто разглядывает меня под новым углом.
— Всё возможное… — повторяет тихо. — А если я попрошу невозможное?
— Тогда я сделаю все, что бы вы сели. И надолго.
Я сижу в дальнем углу, спиной к стене, лицом ко всем входам. На столе чёрный кофе, который я не пью, и открытый MacBook: официально работаю, на деле слежу за дверями. На мне тёмно-серый костюм, юбка чуть длиннее обычного, блузка застёгнута до самой верхней пуговицы. Никаких открытых участков кожи, кроме кистей и лица. Броня.
Её зовут Дарья Сергеевна Ковальчук. 32 года. Главный финансовый директор инвестиционной компании «Север-Капитал». Обвинение: 11 июня 2024 года, после подписания договора о покупке 12 % акций «Медиа-холдинга РК», Ракитин якобы пригласил её «обмыть сделку» в свой пентхаус в «Neva Towers», напоил, а потом, когда она сказала «нет», закрыл дверь и изнасиловал на диване. Медицинское освидетельствование проведено через 68 часов. Следов алкоголя в крови уже не было, спермы тоже. Только ссадины на запястьях и «психологическая травма». Переписка после события: она трижды писала ему «Спасибо за вчера, было круто», потом, когда он перестал отвечать, «Ты пожалеешь». Всё это я знаю наизусть.
18:53. Кирилл заходит первым. Тёмное
18:57. Даша Ковальчук появляется в дверях. Каштановые волосы собраны в низкий хвост, пальто Max Mara, сумка Hermes. Выглядит дорого и уверенно. Никаких слёз, никакой дрожи в руках. Идёт прямо к нему. Я встаю и пересекаю лобби раньше, чем она успевает сесть.
— Дарья Сергеевна, — мой голос ровный, профессиональный. — Анна Игоревна Северьянова, адвокат Кирилла Андреевича. Раз вы инициировали встречу с моим подзащитным, я присутствую в обязательном порядке. Всё, что будет сказано, я фиксирую. Если вас это не устраивает, мы уходим прямо сейчас.
Она замирает. Смотрит на меня, потом на Кирилла. Тот сидит расслабленно, нога на ногу, руки на подлокотниках.
— Я хотела поговорить наедине, — говорит она, но уже тише.
— Наедине с человеком, которого вы обвиняете в изнасиловании? — я слегка поднимаю бровь. — Это странно даже для провокации. Выбирайте: либо я остаюсь, либо встреча отменяется, а мы подаём заявление о попытке давления на обвиняемого.
Даша кусает губу. Потом кивает.
— Хорошо. Оставайтесь.
Мы садимся. Я между ними, чуть сбоку. На столе включаю диктофон, кладу его открыто.
Голос мой звучит так же ровно, как всегда в зале суда, но внутри всё уже натянуто, будто струна, которую кто-то медленно закручивает.
Кирилл сидит напротив, чуть откинувшись на спинку дивана. Руки расслабленно лежат на подлокотниках, одна нога закинута на другую. Он не смотрит на Дашу. Он смотрит на меня. Прямо, спокойно, без единого моргания. Взгляд тяжёлый, тёплый, почти осязаемый. Я чувствую его на губах, на шее, на запястьях, где ещё не сошли следы от Сашиных пальцев. И не могу отвести глаза.
Даша кладёт сумку на колени, сжимает её пальцами.
— Я… забрала заявление, — говорит она быстро, будто боится, что передумает. — Сегодня утром. Хотела сказать лично.
Я моргаю. Один раз. Очень медленно.
— Забрали заявление, — повторяю я, не повышая голоса. — То есть двенадцать стало одиннадцатью. Прекрасно. А теперь объясните, Дарья Сергеевна, зачем вы вообще его подавали? Кто вас послал?
Она открывает рот, но слова застревают. Взгляд её скользит к Кириллу — коротко, почти панически.
— Вы говорите со мной, — тихо, но жёстко. — Смотрите на меня.
Даша вздрагивает. Возвращает глаза ко мне. Губы дрожат.
— Никто меня не посылал, — шепчет она. — Я… я просто хотела быть с ним. По-настоящему. Я думала, если подам заявление… он обратит внимание. Позвонит. Приедет. Разберётся. Я не думала, что всё так далеко зайдёт…
Кирилл не шевелится. Только уголок рта чуть приподнимается — едва заметно. Он всё ещё смотрит на меня.
— То есть вы написали, что он вас изнасиловал, чтобы он… приехал? — я почти смеюсь, но смех выходит сухим, рваным. — Вы понимаете, что это статья 306 УК? Заведомое ложное донос?