Возражение отклоняется
Шрифт:
Кроме того, мой подзащитный готов сдать загранпаспорт, являться по каждому вызову и носить браслет, если суд сочтёт нужным.
Доводы следствия о том, что Ракитин может скрыться или оказать давление на потерпевших, не подтверждены ни одним конкретным фактом. Напротив, все двенадцать заявительниц продолжают свободно вести социальные сети, давать интервью и даже получать гонорары за свои истории (документы прилагаю).
Гособвинитель вскакивает:
— Ваша честь, обвиняемый обладает исключительными связями и финансовыми возможностями!
Судья даже не поднимает на него глаз. Просто перебивает:
— Возражение отклоняется.
Зал замирает.
Так быстро и так жёстко не отклоняют даже мелкие возражения.
Она продолжает, не отрываясь от бумаг:
— Суд учитывает особую общественную значимость дела… (пауза, будто читает по невидимому тексту, который ей кто-то прислал пять минут назад) …однако считает возможным избрать меру пресечения в виде залога в заявленном размере. Ходатайство защиты удовлетворить. Загранпаспорт сдать в течение суток. Явка по первому требованию.
Молоток. Удар.
Дело закрыто за три минуты сорок две секунды.
Рекорд даже по моим меркам.
Я собираю бумаги. Гособвинитель стоит красный, как рак. Он подходит ко мне в коридоре, почти шёпотом:
— Это что, теперь так можно? Просто прийти и купить свободу за полмиллиарда?
Я не останавливаюсь.
— Можно, когда полмиллиарда — это меньше, чем стоимость одного дня простоя трёх федеральных каналов, которые принадлежат моему подзащитному. Считайте это не взяткой, а компенсацией упущенной выгоды обществу.
Он открывает рот, но ничего не говорит. Просто отходит.
В лифте я одна.
Достаю телефон. Сообщение от неизвестного номера:
«Спасибо, адвокат.
Жду вас вечером. Адрес знаете.
Поговорим о деле.
К.»
Глава 2
Я стою перед воротами, которых официально нет.
Официально участок на Рублёвке принадлежит кипрской компании, которая принадлежит панамской, которая принадлежит трасту на Кайманах, и дальше цепочка уходит в туман. На картах здесь лес и поле. На деле — три гектара, обнесённые пятиметровым забором из матового стекла, по верху которого даже не видно колючки: всё решает электричество и пара ребят с автоматами, которые притворяются садовниками.
Ворота открываются без звонка. Камера считала номер ещё на подъезде.
Дорога внутри — чёрный асфальт, подогрев, ни одной снежинки. По бокам светятся низкие фонари, будто кто-то выстроил взлётную полосу для одного-единственного самолёта. В конце — дом. Не особняк, не дворец. Просто дом. Два этажа, тёмный кедр, стекло, минимум света. Он не кричит «я богат». Он шепчет «тебя здесь уже ждали».
Дверь открыта. Внутри — ни охраны, ни прислуги. Только он.
Кирилл
— Проходите, Анна Игоревна. Вино уже дышит.
Я захожу. Пахнет деревом, чем-то горьким и тёплым. Камин горит, хотя на улице всего минус три.
— Где все?
— У меня сегодня выходной от людей. Кроме одного человека.
Он берёт у меня пальто сам. Пальцы не касаются шеи. Ни миллиметра лишнего. Но я всё равно чувствую, как по коже проходит ток.
Гостиная огромная, но мебели мало. Диван, два кресла, низкий стол. На столе — бутылка Chateau d’Yquem 2001 и два бокала.
— Вина?
— Мы здесь не для тостов, Кирилл Андреевич. Давайте к делу.
— Дело, — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Хорошо. Садитесь.
Я сажусь в кресло. Он — напротив, на диван. Между нами метр паркета и целая пропасть.
— Первое. Завтра я подаю жалобу на возбуждение дела. Основание — нарушение подследственности. Пять эпизодов якобы произошли в Петербурге, два в Сочи. Всё должно было уйти в центральный аппарат СК. Вместо этого всё свалили в Москву, чтобы удобнее было прессовать. Это уже процессуальное нарушение.
Он кивает. Медленно.
— Продолжайте.
— Второе. Три потерпевшие уже поменяли показания на полиграфе, который проводили не по инициативе следствия. Это тоже можно развалить.
— А остальные девять?
— Остальные девять — сложнее. Там есть переписки, где они сами просят денег. Я покажу, что это шантаж, а не признание вины с вашей стороны.
Он подается вперед, упирается локтями в колени.
— Вы хотите спросить, делал я это или нет?
— Нет. Я хочу спросить, кто именно вас заказал.
Тишина. Только камин трещит.
— Вы уверены, что хотите знать ответ? — говорит он наконец.
— Я не люблю сюрпризы.
— А вот мне они нравятся. Поэтому отвечу так: когда ты держишь слишком много ниточек, кто-то обязательно хочет обрезать руки.
— То есть вы знаете, но не скажите.
Он встаёт. Подходит к камину. Спина ко мне.
— Вы когда-нибудь проигрывали дело?
— Нет.
— А хотели?
Я молчу. Он поворачивается.
— Вот и я нет. До сегодняшнего дня.
Воздух становится плотнее.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что впервые за долгое время мне не всё равно, кто сидит напротив. И это… мешает.
— Кирилл Андреевич, давайте всё-таки закончим с двенадцатью женщинами. Я должна знать правду. Не для протокола. Для себя. Я поднимаю глаза прямо на него. — Вы с ними спали?
Он смотрит на меня секунду, две, три. Потом медленно, почти лениво улыбается уголком рта.
— Нет, Анна Игоревна.
Я уже открываю рот, чтобы выдохнуть облегчённо, но он продолжает, не отводя взгляда: