Возражение отклоняется

Андрес Кэти

— Ты защищаешь маньяка?

— Это работа, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Три миллиона евро гонорара. И дело выиграть реально. Доказательства — дерьмо.

Он качает головой.

— Да он же реально их насилует, — рычит. — Ты защищаешь насильника, Ань.

— Это не доказано. Всё было по обоюдному согласию.

— Ты с ним встречалась?

— Конечно. В СИЗО. Потом… у него дома. Обсуждали стратегию.

— Одна?

Я киваю.

Александр смотрит мне в глаза так, будто ищет там чужого.

—

Он тебя трогал?

— Что? Нет.

— Брось это дело, — говорит уже спокойнее.

— Ты же знаешь. Не могу. Это не моё решение, мне не дали право выбора. Рахитин знает, что я лучшая, поэтому нанял меня.

Саша снова заводится.

— Твою мать, Аня. Ты знаешь, кто были его жертвы? Ты смотрела их дела?

— Ты меня сейчас обвиняешь в непрофессионализме?

Он тяжело вздыхает и продолжает.

— Хирург, которая ему вырезала аппендикс, он выбрал её сам. Финансовый консультант — тоже выбрал сам. Журналистка, агент по недвижимости, владелица сети ресторанов, инвестор… Продолжать? Все они ему были для чего-то нужны, и все на него работали, а потом он их изнасиловал. Не видишь связи?

— Ты намекаешь на то, что меня ждёт та же участь? — смеюсь. — Саш, ты себя слышишь?

Он хватает меня за запястье так резко, что я невольно вскрикиваю. Пальцы впиваются в кожу, будто он хочет вывернуть мне руку.

— Ты реально думаешь, что с тобой будет по-другому? — шипит он, наклоняясь так близко, что я чувствую запах его одеколона и злости. — Он выбирает тех, кто ему полезен, Ань. Ты сейчас самая полезная. А потом, когда выиграешь дело, он просто возьмёт своё. Как брал у всех.

— Отпусти, — говорю тихо, но внутри всё уже кипит. — Ты мне делаешь больно.

— Больно? — он сжимает ещё сильнее, костяшки белеют. — А им, по-твоему, не было больно? Ты теперь на его стороне, да? За три миллиона евро готова лечь под насильника?

Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит мёртвой хваткой. В глазах — не ревность даже, а что-то хуже. Презрение.

— Саша, отпусти. Сейчас же.

— Или что? Позовёшь своего нового хозяина?

В этот момент дверь кабинета открывается. Без стука. Без звонка. Просто открывается.

Кирилл стоит в проёме. Тёмное пальто расстёгнуто, в руки в карманах брюк.

Он смотрит на нас секунду — спокойно, будто зашёл за кофе, а не на скандал. Взгляд скользит по Саше, по его руке на моём запястье, по моему лицу. Никакого удивления. Никакой злости. Даже бровь не дрогнула.

— Добрый день, Анна Игоревна, — говорит он ровно, словно мы на плановой встрече. Голос — тот самый, от которого у меня внутри всё переворачивается. — Надеюсь, не помешал?

Глава 3

Я стою, всё ещё чувствуя на запястье горячие следы его пальцев, и пытаюсь понять, кто только что был в этом кабинете. Саша всегда был импульсивным: на заседаниях

мог сорваться, хлопнуть папкой по столу, крикнуть «возражаю!» так, что судья вздрагивала. Это не раз подставляло его самого — клиенты уходили, партнёры морщились. Контроль эмоций никогда не был его сильной стороной. Но со мной… со мной он всегда был другим. Никогда не повышал голос, никогда не позволял себе перейти грань. Даже в постели — только когда я сама просила «покрепче», он позволял себе отпустить поводья. А тут… хватка до синяков, глаза чужие. Почему именно Ракитин его так вывел? Что он увидел в этом деле, чего не вижу я?

Кирилл всё ещё стоит в дверях, не двигаясь. Взгляд — спокойный, внимательный, будто он читает каждую мою мысль по лицу. В кабинете повисает тишина.

Я делаю шаг вперёд, спокойно, без рывка, выкручиваю руку из Сашиных пальцев. Он не сопротивляется — отпускает сам, будто только сейчас понял, что сделал. Я поворачиваюсь к нему, голос ровный, профессиональный, как будто мы в зале суда, а не в моём кабинете после скандала.

— Нет, мы уже закончили. — говорю я. — Если обсуждение завершено…

Саша моргает. Смотрит на меня, потом на Кирилла, потом снова на меня. В глазах — растерянность, злость, что-то ещё, чего я не могу разобрать.

— Да, — выдыхает он наконец. — Закончили. Работайте, Анна. Я… позвоню вечером.

Он разворачивается, проходит мимо Кирилла, не глядя на него.

Я остаюсь одна с Ракитиным.

Он не спешит входить. Стоит в проёме, руки в карманах, будто ждёт разрешения. Потом всё-таки делает шаг внутрь и закрывает дверь за собой.

— Всё в порядке? — спрашивает он. Голос низкий, без давления. Просто вопрос.

Я опускаю взгляд на запястье. Красные полосы уже начинают наливаться синевой. Поднимаю глаза.

— Да. Просто… рабочий момент.

Он кивает. Не спрашивает, кто это был, не комментирует. Просто подходит к моему столу, кладёт тонкую папку — чёрную, без надписей.

— Новые материалы, — говорит. — По трём потерпевшим. Одна вчера ночью выложила сторис из Дубая. Билеты куплены за сутки до того, как якобы «вспомнила» про изнасилование в Сочи. Вторая подписала контракт с журналом, который принадлежит моему конкуренту. Третья… — он делает паузу, уголок губ чуть приподнимается, — третья вчера вечером прислала мне сообщение. Просит встретиться. «Поговорить». Одна.

Я открываю папку. Скриншоты, билеты, переписка. Всё аккуратно, чётко, безупречно.

— Вы быстрый, — говорю я.

— Я не люблю ждать, — отвечает он. — Особенно когда кто-то трогает то, что уже решил считать своим.

Я поднимаю глаза. Он смотрит прямо, без улыбки.

— Я не ваша, Кирилл Андреевич.

— Разве? Мне казалось вы мой адвокат.

Сглатываю. Не знаю почему, но мне снова не комфортно.

— Соглашайтесь на встречу, назначьте дату, время, место и сообщите мне, пойдем вместе.