Возражение отклоняется
Шрифт:
Мои ладони ложатся ему на грудь. Пальцы впиваются в рубашку. Я поднимаюсь на цыпочки и тихо говорю в губы.
— Нет.
Он смеётся — низко, хрипло, не отходя сразу, а только чуть отстранившись, чтобы посмотреть мне в глаза. В этом смехе нет злости, только что-то тёплое, почти нежное, как будто я только что сказала ему самый желанный комплимент. Потом он отходит — медленно, не спеша, — и садится на диван, откидываясь на спинку, ноги расставлены широко, руки на подлокотниках.
— Ну и почему нет?
Я стою на месте, всё ещё чувствуя тепло его тела там, где оно только что было. Сердце стучит так, будто хочет вырваться. Перевожу дыхание, скрещиваю
— А как же «уйду, не позвоню, не напишу»? — говорю, стараясь, чтобы голос звучал иронично, но выходит тише, чем хотела.
Он снова смеётся — громче, искренне, запрокидывая голову назад на секунду, потом допивает вино прямо из горлышка, вытирает губы тыльной стороной ладони и ставит бутылку на стол с тихим стуком.
— Уйду, обещаю, — отвечает он, всё ещё улыбаясь, но глаза серьёзные, пронизывающие насквозь. — Но сначала хочу узнать почему. Почему «нет», Анна? Ты же знаешь, что это не то «нет», которое значит «уйди». Это то, которое значит «заставь меня сказать да». Или я ошибаюсь?
— Ошибаешься.
Он смотрит на меня секунду, две, потом медленно кивает, и в глазах мелькает что-то новое — не разочарование, а скорее предвкушение, как у игрока, который знает, что партия только началась.
— Хорошо, давай по-твоему, — говорит он тихо, с лёгкой усмешкой, и встаёт с дивана одним плавным движением. Не спеша подходит ближе, останавливается в полуметре, руки в карманах брюк, взгляд скользит по мне сверху вниз — по растрёпанной футболке, по бёдрам, по ногам. Я чувствую этот взгляд кожей, как прикосновение.
— Можно последнее слово, адвокат? — спрашивает он, и голос его теперь ниже, гуще, с той самой хрипотцой, от которой внутри всё стягивается в тугой узел.
Я молчу секунду, потом киваю — коротко, резко, стараясь не показать, как дрожат колени. "Давай, говори и уходи", — думаю, но слова застревают в горле.
Он наклоняется ближе, не касаясь, просто шепчет мне в ухо.
— Если бы ты сказала "да", Анна, я бы начал с того, что разорвал бы эту футболку, чтобы услышать, как трещит ткань и как ты вздрогнешь. Потом поставил бы тебя на колени прямо здесь, на ковре, и заставил бы смотреть мне в глаза, пока ты расстёгиваешь мне брюки и берёшь в рот — глубоко, до горла, без спешки, чтобы ты почувствовала каждый сантиметр. Я бы держал тебя за волосы, задавал ритм, и не позволил бы кончить, пока ты не стала бы умолять, слёзы на глазах, голос хриплый от желания. Потом поднял бы тебя, прижал к стене — грубо, чтобы спина почувствовала холод, — и вошёл одним толчком, без ласк, без предупреждения, пока ты не закричишь. Я бы трахал тебя жёстко, медленно наращивая темп, кусая шею, сжимая горло ладонью ровно настолько, чтобы ты задыхалась от удовольствия. Ты бы кончала раз за разом — на стене, на столе, на полу, — пока не стала бы молить о пощаде, а я бы не останавливался, потому что знаю: ты хочешь именно этого, сдаться полностью, забыть о контроле, о границах, о "нет". И в конце, когда ты уже не смогла бы стоять, я бы кончил в тебя и смотрел, как ты лежишь подо мной, разбитая и целая одновременно. Вот что бы я сделал, если бы ты сказала "да".
Стою неподвижно, но внутри всё горит: сердце колотится в висках, между ног пульсирует так сильно, что я сжимаю бёдра, чтобы не выдать себя.
Я представляю каждое слово — живо, слишком живо, — и чувствую, как трусики намокают, как тело предаёт меня, требуя именно этого, сейчас, без промедления. Хочу сказать "да", хочу схватить его за рубашку и потянуть на себя, но вместо этого просто
Он отстраняется, смотрит мне в глаза секунду, видит всё — мою дрожь, моё возбуждение, — и кивает, как будто выиграл.
— Спокойной ночи, Анна Игоревна.
Поворачивается и выходит.
Глава 7
Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, и я остаюсь одна в квартире, которая вдруг кажется слишком большой, слишком пустой, слишком горячей. Воздух густой, как сироп, прилипает к коже, и я чувствую, как по спине стекает капля пота. Это возбуждение... оно — липкое, настойчивое, разливается от низа живота по всему телу, пульсирует между ног так сильно, что каждый шаг отдаётся болью. Больно. Не так, как от синяка или пореза, а глубже, внутри, где всё сжимается и требует разрядки.
Я хожу по комнате — нет, не хожу, мечусь, как зверь в клетке. От окна к дивану, от дивана к кухне, потом обратно. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до крови, но я не замечаю.
— Сука, — бормочу, голос хриплый, чужой. — Чтоб тебя, Ракитин, разорвало на части. Пришёл, наговорил, завёл меня как заводную куклу и свалил? Ты думаешь, я так просто сломаюсь? Думаешь, побегу за тобой, как одна из твоих двенадцати шлюх?
Я останавливаюсь у окна, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Снаружи ночь, огни машин мелькают, как насмешка.
— Нет, это я сама виновата. Дура. Идиотка. Зачем вообще впустила? Зачем стояла и слушала? Почему не сказала 'нет' сразу, как нормальный человек? Потому что ты, Анна, не нормальный человек. Ты — мазохистка в костюме адвоката.
Голос мой эхом разносится по квартире, и я ругаюсь громче, чтобы заглушить эту проклятую пульсацию внутри.
Но тело не слушает. Оно горит. Никогда — никогда! — я не была так возбуждена. Ни с Сашей, ни с кем до него. Это как огонь, который жжёт изнутри, и каждая мысль о его словах только подливает масла. Я представляю, как он разрывает футболку, как ставит на колени, как входит... Чёрт. Я сжимаю бёдра, пытаюсь подавить это, но только хуже — волна удовольствия прокатывается по телу, и я тихо стону, сама того не желая.
"Нет. Нет, нет, нет."
Отталкиваюсь от окна, иду в гостиную. Руки сами тянутся вниз. Я стягиваю штаны — резко, злобно, вместе с трусиками, которые уже насквозь мокрые. Они падают на пол комком, и я чувствую холодный воздух на разгорячённой коже. Сажусь в кресло, то самое, где сидела, когда он был здесь. Ноги раздвигаю широко, ставлю ступни на подлокотники. Пальцы скользят вниз, касаются себя — и я вздрагиваю, как от тока. "Сука... это из-за тебя... из-за тебя я такая..."
Я закрываю глаза и отдаюсь этому, двигая пальцами всё быстрее, представляя его руки, его голос, его "возражение отклоняется" и...
Щелчок замка.
Дверь открывается снова.
Я замираю. Пальцы внутри, ноги раздвинуты, грудь вздымается. Он стоит на пороге. Лицо абсолютно спокойное, будто он зашёл за забытой газетой.
— Забыл пальто, — говорит он ровным голосом, будто это самое обычное дело в мире.
Закрывает дверь за собой. Щёлк. Поворачивается ключ.
Я не двигаюсь. Даже дышать забываю.
Он смотрит на меня. Глаза серые, холодные, но в самой глубине что-то тёмное, тяжёлое, нечитаемое. Не злость. Не насмешка. Что-то гораздо страшнее. От этого взгляда у меня внутри всё сжимается: и страх, и возбуждение одновременно. Я должна закрыться, должна крикнуть «вон», должна хоть что-то сделать… но не могу.