Возражение отклоняется
Шрифт:
— Могла, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Дословно: «Если бы хоть один мужик в моей жизни умел готовить нормальный завтрак, я бы, может, и не была такой стервой». Потом добавила, что омлет должен быть с трюфелем, потому что «я не дешёвка». И что если кто-то когда-нибудь это сделает, ты хотя бы попробуешь, прежде чем опять начнёшь строить из себя ледяную королеву.
Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю.
— Я была в третьем стакане Macallan 18, — шиплю сквозь зубы. — Это не считается показаниями.
— Для меня считается, — он
Я смотрю на омлет. Потом на него. Потом снова на омлет.
— Если я съем это, — говорю медленно, — ты больше никогда не будешь использовать против меня мои пьяные признания.
— Не буду, — соглашается он слишком быстро.
— Лжёшь.
— Конечно лгу, — он даже не пытается притворяться. — Но сейчас ты всё равно съешь. Потому что хочешь. И потому что я готовил это для тебя, а не для протокола.
Я втыкаю вилку в омлет, отрезаю кусок, подношу ко рту. Останавливаюсь.
— Одна ложка — и ты забываешь эту историю навсегда.
— Две, — торгуется он.
— Одна.
— Полторы.
— Пошёл ты, — бурчу и отправляю кусок в рот.
И закрываю глаза. Потому что это… это просто неприлично хорошо.
Он тихо смеётся. Я слышу это даже с закрытыми глазами.
— Возражение отклоняется, — говорит он мягко.
Я открываю глаза и смотрю на него в упор.
— Ещё одно слово — и я подаю на тебя заявление за моральный ущерб. И за трюфель отдельно.
— Принято, — отвечает он и отпивает кофе, не отводя взгляда.
И я ем. Молча. До последней крошки.
Мы выходим из квартиры. Дверь за нами закрывается с мягким, но окончательным щелчком. В коридоре тихо, только гудит вентиляция и где-то далеко шипит лифт.
Кирилл поворачивается ко мне, ключи легко крутит на пальце.
— Подвезти?
Я замираю на полшага.
— С каких это пор мы на «ты»?
— С тех пор, как ты спала в моём кресле, храпела и пускала слюни на подушку.
Я чувствую, как щёки вспыхивают.
— Я не храпела.
— Ещё как. Видео есть, если надо доказательство.
Я показываю ему средний палец и иду к лифту. Он следует следом, не отставая ни на шаг.
Двери открываются сразу. Мы заходим. Я встаю к дальней стене, скрещиваю руки на груди. Он — напротив, руки в карманы пальто, смотрит спокойно, но в глазах уже тот самый огонёк.
— Подвези, до дома, — говорю, не глядя на него. — Выгляжу как бомж после трёхдневной попойки.
Он медленно скользит взглядом сверху вниз: растрёпанные волосы, мятая блузка, одна пуговица расстёгнута (чёрт знает когда), юбка перекосилась, чулок со стрелкой.
— Нет, — говорит он тихо. — Не как бомж. Соблазнительно. Как женщина, которую только что хорошо оттрахали и оставили досыпать в кресле. И которая всё равно выглядит так, что хочется повторить.
Я
— Осторожнее, Ракитин. Я твой адвокат, а не очередная подружка из твоего фан-клуба «мокрые трусики».
Он не отвечает. Просто нажимает кнопку «стоп». Лифт замирает между этажами с лёгким толчком. Свет чуть мигает.
Я вскидываю бровь.
— Что ты делаешь?
— То, чего никогда не делал, — говорит он, делает шаг ко мне, второй, и я уже упираюсь спиной в холодную стену лифта. — Не начинал первым.
И целует.
Не мягко. Не осторожно. Сразу глубоко, властно, как будто у него на это было право с первой секунды, как я переступила порог СИЗО. Одна рука у меня на талии, прижимает так, что я чувствую каждый его палец сквозь ткань. Вторая — в волосах, сжимает узел на затылке и чуть оттягивает голову назад, открывая горло. Его губы жёсткие, требовательные, вкус — кофе.
Я должна оттолкнуть. Должна ударить. Должна хотя бы укусить.
Вместо этого я вцепляюсь пальцами в его пальто и целую в ответ — зло, жадно, кусаю губы. Он рычит мне в рот, прижимает меня всем телом к стене, и я чувствую, какой он твёрдый.
Когда он наконец отрывается, мы оба дышим так, будто пробежали марафон.
— Возражение? — спрашивает он хрипло, не отводя взгляда.
Я облизываю распухшую губу и со всего размаха бью по лицу.
Хлопок выходит громким, резким, как выстрел в этой тесной коробке лифта. Ладонь горит, будто я ударила не по щеке, а по раскалённой сковороде. Его голова чуть дёрнулась в сторону, но он даже не моргнул. Только медленно поворачивается обратно, и на скуле уже проступает красный след моих пальцев.
Мы смотрим друг на друга. Дышим тяжело.
Он не злится. Совсем. В глазах — только тёмный, почти звериный интерес. Уголок губ приподнимается, будто я только что сделала ему самый приятный комплимент за всю его жизнь.
— Хорошо, — говорит он тихо, хрипло. — Теперь моя очередь.
И целует снова.
На этот раз я не успеваю даже подумать о пощёчине. Он просто врывается, как будто я уже давно сказала «да», просто забыла произнести это вслух. Рука в волосах сжимается сильнее — узел окончательно разваливается, пряди падают на плечи. Вторая ладонь скользит вниз, под пальто, под юбку, прямо по бедру, выше, выше, пока пальцы не упираются в кружево чулка. Я вздрагиваю всем телом, но не от холода.
Он отрывается на миллиметр.
— Скажи «нет», — шепчет прямо в губы. — Сейчас. Пока можешь.
Я открываю рот.
И не говорю ничего.
Только выдыхаю — прерывисто, жалко, как будто это последнее слово умирающего.
Он понимает всё без слов.
Лифт всё ещё стоит. Где-то между этажами. Время остановилось.
Его рука поднимается выше — медленно, мучительно медленно, — пока большой палец не касается ткани трусиков. Я уже мокрая. Понимаю это одновременно с ним. Он тоже понимает. Усмехается мне в губы, не отрываясь.