Возражение отклоняется
Шрифт:
— Я их трахал.
Слова падают между нами, как тяжёлый камень в стоячую воду. Ни капли стыда. Ни капли раскаяния. Только спокойная констатация факта, будто он говорит о погоде или курсе доллара.
Я сглатываю. Горло вдруг пересохло.
— В чём разница?
Он делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается прямо перед моим креслом. Я вынуждена запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.
— Разница в том, кто кого хотел, — говорит он. — Спать — это когда лежишь рядом, обнимаешь, шепчешь глупости на ухо. А трахать — это когда она приходит сама, становится
Он наклоняется ближе. Ладонь ложится на подлокотник моего кресла, вторая — на спинку. Я оказываюсь в ловушке из его рук, но он не касается.
— Хотите, покажу переписки? — голос ниже, почти шёпот. — Там всё есть. Как они умоляли. Как приезжали. Как потом, когда я заканчивал с ними, начинали угрожать, что всё расскажут, если не заплачу. А я не люблю, когда меня шантажируют, Анна Игоревна. Поэтому платил. Один раз. А потом перестал. И вот результат — двенадцать «жертв».
Я чувствую, как кровь стучит в висках.
— То есть вы утверждаете, что всё было по обоюдному согласию?
— Я утверждаю, что они получили ровно то, чего хотели. А потом захотели больше. Деньги, должности, славу, связи. Когда я отказал — пошли в полицию. Классика.
Он отстраняется ровно на столько, чтобы я снова могла дышать, но остаётся стоять рядом.
— И ни одна из них не сказала «нет»? — мой голос звучит хрипло, я сама это слышу.
Он усмехается. Совсем тихо.
— Сказали. Некоторые. Поздно. Когда уже стояли раком и кончали в третий раз.
У меня перехватывает дыхание. Я должна возмутиться. Должна встать и уйти. Должна напомнить себе, что я адвокат, защищающий женщин, которых действительно сломали. А вместо этого я чувствую, как между ног становится влажно, и ненавижу себя за это.
— Вы чудовище, — вырывается у меня.
— Да, — соглашается он легко. — Но честное.
Я не спала. Четыре часа провела за ноутбуком, сверяя даты, города, номера уголовных дел, подписи следователей. Потом ещё два часа просто сидела с бокалом виски, глядя в окно на спящую Москву, и пыталась понять, почему между ног всё ещё влажно от вчерашнего разговора.
В 07:30 пришло сообщение от него. Одно слово:
«Жду.»
Ни привета, ни подписи. Номер, естественно, новый. Я не ответила.
В 07:55 я уже знала, что жалоба будет подана сегодня же. Не завтра, не через два дня. Сегодня. Потому что если я дам себе ещё хотя бы сутки, я начну искать поводы отказаться. А я не отказываюсь. Никогда.
Судья по надзору — Игорь Павлович Семёнов. 58 лет. Два года до пенсии. Дочь учится в Лондоне, в UCL. Плата за год — GBP48 000. Он сам мне это рассказывал на каком-то корпоративе, когда был пьян и жаловался на жизнь. Я тогда улыбнулась и сказала: «Если что, Игорь Палыч, обращайтесь». Он запомнил.
Сегодня он встречает меня лично в приёмной. Без секретаря. Закрывает дверь на ключ.
— Анна Игоревна, доброе утро. Кофе?
— Не откажусь.
Пока он возится
— Читать будете или я расскажу? — спрашиваю.
Он ставит чашку передо мной, садится.
— Расскажи. Я всё равно подпишу.
Я всё равно рассказываю. Потому что так правильно.
— Пять эпизодов — якобы Санкт-Петербург. Даты: 12.03.2023, 28.04.2023, 19.09.2023, 03.02.2024, 11.06.2024. Все пять заявлений приняты в Москве, ОМВД по району Хамовники. Ни одно не передано в Главное следственное управление СК по Санкт-Петербургу. Нарушение статьи 152 УПК — подследственность по месту совершения преступления. Два эпизода — Сочи. То же самое. Один эпизод — вообще Крым, 2021 год, когда Ракитин физически был в Дубае, билеты и отметки в паспорте прилагаю.
Семёнов листает приложения, кивает.
— А если они скажут, что всё объединили по месту жительства обвиняемого?
— Не имеют права. Постановление Пленума Верховного суда № 1 от 28.01.2021 прямо говорит: если преступления совершены в разных регионах — выделять в отдельное производство и передавать по территориальности. Всё остальное — произвол.
Он поднимает глаза.
— Ань, ты же понимаешь, кто за этим стоит. Мне потом…
Я кладу на стол ещё одну папку. Тонкую. Внутри — распечатка переписки его дочери в Telegram. Скриншоты. Она просит у какого-то парня деньги на новый iPhone. Он ей шлёт голосовые: «Скажи папе, пусть продаст почку».
Семёнов бледнеет.
— Это ты… откуда?
— Игорь Палыч, я защищаю женщин от насилия. А не шантажирую судей. Просто напоминаю: у всех есть дети. И у всех есть выбор.
Он молчит минуту. Потом берёт ручку и ставит подпись на последней странице жалобы. Без замечаний.
— Сегодня до 18:00 постановление будет на руках у следователя, — говорит он. — Я позвоню лично.
— Спасибо.
Я выхожу из здания суда на Тверской в приподнятом настроении: жалоба подписана, дело через пару дней начнёт трещать по швам, а я всё ещё контролирую ситуацию.
Или мне так кажется.
В офисе «Рябинин и партнёры» тишина — суббота, большинство разъехалось по дачам и салонам. Мой кабинет на двадцать пятом этаже пуст, только ноутбук открыт, кофе остывает. Я скидываю пальто, сажусь, вытягиваю ноги на стол — редкий момент, когда можно позволить себе быть неидеальной.
Дверь открывается без стука.
Саша.
— Привет, моя девочка, — говорит он с улыбкой, которую я не видела три недели.
Встаю из-за стола, а он рывком притягивает меня к себе и целует.
— Я так соскучился.
Целует снова.
— Я тоже.
— До меня тут слухи дошли, — начинает он легко, будто шутит. — Что моя девочка взялась защищать главного московского насильника.
Я рассмеялся. Думаю: ну да, Аня же только женщин защищает, жертвы, слёзы, справедливость…
Он делает паузу, разглядывает меня. Улыбка медленно сползает с лица.
— Серьёзно? — голос становится тише. — Ань, ты с ума сошла?
Я молчу. Потому что знаю этот тон. Саша отстраняется.