Возражение отклоняется
Шрифт:
— Сломал? — повторяет он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — О да, твой любимый клиент пришёл ко мне домой и сломал мне руку. Как в каком-то долбаном гангстерском кино.
Я стою, как вкопанная, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— А знаешь за что? — он подходит ближе — За то что я сделал тебе больно. За то что схватил тебя за руку.
— Саш, я... прости. Я не знала.
Он качает головой.
— Да пошла ты. Пошли вы все.
Он выходит.
Дверь закрывается тихо, но для меня это как удар молотка в суде.
Чёрт, это пугает меня больше всего — что часть меня рада. Рада, что он защитил. Рада, что он видит во мне кого-то, за кого стоит ломать кости.
Выхожу из кабинета Саши, как в тумане. Коридор кажется длиннее обычного, голоса коллег — глуше. Кто-то здоровается, я киваю автоматически. В голове крутится только одно: «он сломал ему руку».
В лифте я смотрю на своё отражение в зеркальной стене: костюм идеальный, волосы в узле, лицо — маска. Только глаза выдают. Они слишком живые. Слишком растерянные.
Машина уже стоит у входа. Чёрный «Майбах», тонированный до полной непрозрачности. Водитель открывает дверь, не говоря ни слова. Я сажусь на заднее сиденье. В салоне пахнет его одеколоном и кожей. На сиденье — букет пионов. Тот же сорт, что он приносил утром в тот день. Записка: «Ты знаешь, где меня найти».
Я не пишу. Не звоню. Просто еду.
Дом на Рублёвке. Ворота открываются сами. Он стоит у входа. Без пальто, в одной рубашке, несмотря на минус десять. Руки в карманах брюк. Как всегда — будто ждал именно сейчас.
Я выхожу из машины. Подхожу. Останавливаюсь в двух шагах.
— Ты сломал ему руку, — говорю ровно. Без крика. Без обвинения. Просто факт.
— Да.
— Зачем?
— Потому что он сделал тебе больно.
— Я тебя об этом не просила — уже кричу.
— Ты ни чего не просишь, — отвечает он спокойно. — А об этом и просить не нужно.
Делаю шаг вперёд. Ещё один. Теперь между нами меньше метра.
— Ты не имеешь права.
Он делает шаг ко мне. Близко. Очень близко. Я чувствую тепло его тела, запах одеколона, ярость, которая в нём кипит, но не выплёскивается. Пока.
— Послушай меня внимательно, Аня, — голос низкий, спокойный, но в нём сталь. — Я не хороший. Никогда им не был и не буду. Я не принц, не рыцарь и не милый мальчик, который будет нюни разводить и спрашивать «можно ли?». Мне похер на законы, на мораль и на твои «ты не имел права».
Он кладёт ладонь мне на горло — не сжимает, просто держит. Большой палец на сонной артерии, чувствует, как колотится пульс.
— Если кто-то посмеет тронуть мою женщину — хоть пальцем, хоть взглядом — я вырву ему кишки и заставлю сожрать. Саше я просто руку сломал. За то, что он тебя схватил. Повторится — следующий раз я ему обе руки переломаю, а потом ноги. И буду смотреть, как он ползёт по полу и скулит.
Он сжимает чуть сильнее,
— Это не романтика. Это не «я тебя защищаю». Это закон. Мой закон. Пока ты со мной — никто не посмеет поднять на тебя руку. А если посмеет — я сделаю так, что он будет молить о смерти.
— А ты? — шиплю ему в лицо, — Ты можешь поднимать на меня руку?
Его пальцы на моём горле вдруг сжались — не до боли, но так, что воздух застрял в лёгких, а пульс под его большим пальцем забился, как пойманная птица. Глаза вспыхнули яростью — не холодной, расчётливой, а животной, первобытной, будто я ударила ножом в самое сердце.
— Никогда, — прорычал он сквозь зубы, голос низкий, хриплый, дрожащий от едва сдерживаемой ярости. — Слышишь меня? Ни-ког-да.
Он рывком притянул меня к себе — грудь к груди, так резко, что я невольно вцепилась в его рубашку, чувствуя, как под ладонями бешено колотится его сердце.
— Я убивал людей за меньшее, Ань, — выдохнул он мне прямо в губы, голос дрожал, но не от слабости, а от того, что он едва держал себя в руках. — Я ломал кости, вырывал языки, заставлял молить о смерти. Но тебе… я скорее сам вырву сердце из груди и положу к твоим ногам, чем причиню боль. По-настоящему.
Его вторая рука вцепилась мне в волосы у затылка — не нежно, а жёстко, до боли в коже головы, заставляя запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза.
— Я не для того так долго к тебе подбирался, что бы мучить. Я хочу тебя любить. Долго. Жестко. Так, как умею только я.
Глава 14
— Я не для того так долго к тебе подбирался, чтобы мучить. Я хочу тебя любить. Долго, жёстко, так, как умею только я.
Я замерла.
«Так долго к тебе подбирался».
В голове мгновенно пронеслось всё: первая встреча в СИЗО, его спокойный взгляд, как он будто знал обо мне всё ещё до того, как я открыла рот; как он «случайно» оказывался в нужных местах в нужное время; как он появлялся в моём офисе, у родителей...
Всё это было не случайностью.
Это была охота.
Я отстранилась резко, упёршись ладонями ему в грудь.
Он не сопротивлялся — отпустил горло, но не отступил. Стоял в полуметре, тяжело дыша, глаза тёмные, почти чёрные.
— Что значит «так долго подбирался»? — мой голос дрожал, но я заставила его звучать холодно. — Ты… следил за мной? До дела?
Молчание.
Тяжёлое. Как приговор.
Он медленно кивнул. Один раз.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок.
— С какого момента?
— Какая разница Ань? Все это не имеет значения, пойдем в дом, ты замерзла.
— Я ни куда не пойду, пока ты мне все не расскажешь — процедила сквозь зубы.
Да, мне было холодно, но вовсе не от низкой температуры на улице, мне было... страшно.