Возражение отклоняется

Андрес Кэти

Я молчу и оборачиваюсь. Возле моей машины стоит Кирилл, прислонившись к капоту моей машины, руки в карманах тёмного пальто. Утренний морозный воздух клубится вокруг него, солнце бьёт сзади, и он выглядит как кадр из фильма, который никто не разрешал снимать у нас во дворе.

Он делает шаг вперёд, вежливо кивает маме и папе.

— Доброе утро, Ирина Петровна, Сергей Викторович, — говорит он спокойно, — Не хотел мешать прощанию, просто… Малыш, мне срочно нужно в город, а водителя отпустил, подбросишь?

— Так верни его.

Он пожимает плечами с самым невинным видом на свете. — Не успею.

Уже уехал. До вечера выходной.

— Ань, — шепчет мама, — ну подбрось человека…

Я вздыхаю театрально, достаю ключи и кручу их на пальце.

— Ладно. Садись, «безлошадный».

Кирилл улыбается — не той своей хищной улыбкой, а настоящей, почти мальчишеской.

— Спасибо.

Он поворачивается к родителям, делает лёгкий поклон.

— Ирина Петровна, Сергей Викторович, спасибо за вчерашний ужин. Было очень душевно. Полина, — он кивает сестре, — держи телефон подальше от сторис, ладно?

Поля краснеет до ушей и прячет телефон за спину.

Мы отъезжаем. В зеркале вижу, как мама машет рукой, папа качает головой, а Полина прыгает на месте и что-то кричит.

Только когда мы выезжаем на трассу, я позволяю себе посмотреть на него.

— «Малыш»? — спрашиваю, не отрывая глаз от дороги.

— Подумал, что за «детка» ты мне язык отрежешь, — отвечает спокойно. — «Котёнок» тоже под запретом. «Малыш» показался нейтральным.

— И водитель у тебя, конечно, «случайно» уехал.

— Конечно.

Я фыркаю, но не могу сдержать улыбку.

— Кофе хочешь? — спрашиваю через минуту. — На выезде есть нормальная заправка.

— Хочу.

Я киваю.

Он кладёт руку мне на бедро — легко, просто лежит. Не давит, не ласкает. Просто напоминает: я здесь.

И я не убираю его руку.

Я фыркаю, но не могу сдержать улыбку.

— Кофе хочешь? — спрашиваю через минуту. — На выезде есть нормальная заправка.

— Хочу.

Я киваю.

Он кладёт руку мне на бедро — легко, просто лежит. Не давит, не ласкает. Просто напоминает: я здесь.

И я не убираю его руку.

Мы сворачиваем на заправку — небольшую, но уютную, с кафе внутри. Я паркуюсь у края, чтобы не торчать на виду. Кирилл выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь — жест простой, почти старомодный, но от него веет той же уверенностью, что и всегда. Мы заходим внутрь, заказываем кофе: мне с кардамоном, ему чёрный. Садимся за столик у окна, где видно трассу и редкие машины, проносящиеся мимо.

Я помешиваю кофе ложечкой, глядя в чашку, а не на него. Тишина комфортная, но внутри меня что-то шевелится — воспоминания о вчерашнем вечере, о его смехе за ужином, о том, как он сидел с моими родителями, как будто всегда был частью этой картинки. Странно, но это трогает. Не возбуждает в прямом смысле, а именно трогает — где-то глубоко, где я обычно прячу все эти сентиментальные штуки.

— Знаешь, — говорю вдруг, не поднимая глаз, — вчера... это было неожиданно. Но... круто. Ты с ними ладил. Не ожидала.

Он кивает, отпивает глоток. Голос ровный, без намёка на флирт.

— Твои родители — хорошие люди. Простые, но искренние. Мне понравилось. Давно не был в такой атмосфере.

Я наконец смотрю на него. Его глаза спокойные, серые, как осеннее небо. Никакого давления, никакой игры. Просто

говорит, как есть. И это... подкупает. Я вспоминаю, как он стоял на веранде, как смеялся над своей неловкостью с "ухаживаниями". Этот контраст — между тем, кем он кажется миру, и тем, кем бывает со мной, — вдруг бьёт по нервам. Не злостью, не раздражением. А чем-то тёплым, пульсирующим.

— А Поля... — продолжаю я, улыбаясь в чашку. — Она в тебя влюбилась по уши. Будет теперь мечтать о "связях в медиа".

Он усмехается тихо, без ехидства.

— Она молодая. Полна энергии. Напомнила мне меня в её возрасте — всегда хотел всего и сразу.

Я киваю, но мысли уже уходят дальше. Разговор течёт легко: о родителях, о детстве, о том, как я в школе была отличницей, а он — тем парнем, который прогуливал уроки, но всё равно сдавал на отлично. Он рассказывает анекдот из своей юности — про то, как пытался построить бизнес на продаже старых журналов, и как всё провалилось из-за дождя, который размочил весь товар. Смеётся сам, искренне, и я ловлю себя на том, что смотрю на его губы, на то, как двигается кадык, когда он глотает кофе.

Ничего такого он не говорит. Не флиртует, не намекает. Просто делится. Но внутри меня что-то накапливается — это тепло от его руки на бедре в машине, от его присутствия вчера за столом, от этой неожиданной уязвимости в его историях. Я вдруг осознаю, как сильно хочу его. Не потому что он давит или провоцирует, а потому что... он здесь. Такой, какой есть. Без масок.

Кофе допит. Мы выходим, садимся в машину. Я завожу мотор, выезжаю на трассу. Дорога пустая, лес по бокам, солнце пробивается сквозь деревья. Тишина в салоне — комфортная, но для меня она как натянутая струна. Я кошусь на него: он смотрит в окно, расслабленный, рука лежит на подлокотнике. И это добивает.

Сворачиваю на боковую дорожку — узкую, ведущую в лес. Машина подпрыгивает на кочках, но я не сбавляю скорость. Он поворачивается, бровь приподнята в вопросе, но молчит. Я торможу резко, в глубине деревьев, где нас никто не увидит. Глушу мотор. Сердце стучит как бешеное.

Глушу мотор. В салоне мгновенно становится тихо.

Кирилл поворачивается ко мне, бровь чуть приподнята, но он всё ещё молчит. Просто смотрит. И этого хватает.

Я отстёгиваю ремень, перегибаюсь через подлокотник и впиваюсь в его губы. Поцелуй не нежный, а голодный, будто я три месяца держала внутри всё, что сейчас вырывается наружу.

Он отвечает сразу, но не хватает меня, не тянет к себе — даёт мне вести. Мои руки уже на его рубашке: пуговицы летят в стороны, одна отскакивает от приборной панели и падает куда-то вниз. Пальцы скользят по горячей коже груди, по твёрдым мышцам живота, и я ощущаю, как он вздрагивает — едва заметно, но вздрагивает.

— Ань… — выдыхает он мне в губы, когда я на секунду отрываюсь за воздухом.

— Молчи, — шепчу я и кусаю его за нижнюю губу, чуть сильнее, чем нужно.

Он рычит тихо, но всё ещё не трогает меня активно — только ладони лежат на моих бёдрах, тёплые и тяжёлые. Я перебираюсь к нему через центральную консоль, юбка задирается до талии, колени упираются в кожаное сиденье по обе стороны от его бёдер. Салон тесный, но это только лучше — мы прижаты друг к другу, ни миллиметра свободы.