Возражение отклоняется
Шрифт:
Мои руки опускаются к его ремню. Пряжка щёлкает, молния шипит вниз. Я запускаю ладонь в боксеры и обхватываю его — он уже твёрдый, горячий, пульсирует в моей ладони. Провожу большим пальцем по головке, размазывая каплю, и он шипит сквозь зубы, голову откидывает на подголовник.
— Чёрт, Ань…
Я не отвечаю. Просто поднимаюсь чуть выше на коленях, сдвигаю трусики в сторону (ткань уже мокрая, прилипает к коже) и медленно опускаюсь на него. Первый сантиметр — и я уже задыхаюсь от того, как он растягивает меня. Второй — и я вцепляюсь ногтями ему в плечи. Третий —
Мы оба замираем на секунду. Я чувствую его внутри — толстого, твёрдого, идеально подходящего. Он заполняет меня так, будто я всю жизнь была пустой и только сейчас поняла, чего не хватало.
Потом начинаю двигаться.
Сначала медленно — поднимаюсь почти до конца и опускаюсь обратно, наслаждаясь каждым миллиметром. Его руки наконец сжимают мои бёдра сильнее, пальцы впиваются в кожу.
Я ускоряюсь: бёдра хлопают о его, машина начинает слегка покачиваться.
— Помоги мне — выдыхаю, не узнавая свой голос.
Он подчиняется: толкается мне навстречу, глубоко, точно в ту точку, от которой у меня в глазах вспыхивают искры. Я выгибаюсь, прижимаюсь грудью к его груди, целую его шею, кусаю мочку уха. Мои стоны становятся громче — я уже не контролирую себя, просто отдаюсь этому полностью.
Одной рукой он забирается мне под блузку, ладонь ложится на грудь, сжимает через кружево лифчика, большой палец находит сосок и крутит его — так как я люблю. Я всхлипываю, двигаюсь ещё быстрее, чувствуя, как всё внутри сжимается, готовое взорваться.
— Кирилл…
— Да, — шепчет он мне в самое ухо, голос хриплый, почти рычащий. — Кончи на мне. Хочу почувствовать.
Этого хватает. Я впиваюсь губами в его шею, чтобы не кричать слишком громко, и взрываюсь — всё тело сотрясается, внутри пульсирует, сжимая его так сильно, что он стонет мне в волосы. Он следует за мной почти сразу: толкается ещё пару раз, глубоко, до конца, и я чувствую, как он изливается в меня.
Мы замираем, тяжело дыша. Я лежу на нём, щека прижата к его плечу, его руки гладят мою спину — уже нежно, успокаивающе.
Я медленно поднимаюсь, сажусь обратно на своё место, поправляю юбку, трусики, волосы. Он застегивается, не спеша, смотрит на меня с лёгкой, почти ленивой улыбкой.
— Ни чего не говори.
— Я и не собирался, но...
— Без «но», Кирилл. Просто молчи.
Он поднимает руки в сдающемся жесте и мы трогаемся.
Глава 13
Я вхожу в офис, как всегда, на десять минут раньше, чем положено. Коридор гудит от утренней суеты: кофе-машина шипит, принтеры стучат, а где-то в глубине слышны голоса стажёров, обсуждающих вчерашний футбольный матч. После выходных в родительском доме и той безумной поездки обратно с Кириллом я чувствую себя... странно. Будто внутри меня что-то сдвинулось, но я ещё не разобралась, в какую сторону. Тело помнит его — каждый толчок, каждый вздох, — но голова кричит: "Стоп, это ошибка". Я трясу головой, отгоняя мысли, и направляюсь к своему кабинету.
Навстречу выныривают
— Анна Игоревна, доброе утро! — Маша улыбается так широко, будто выиграла лотерею. — Вы слышали, что Александр увольняется?
Я замираю. Саша?
— В смысле увольняется? — переспрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри уже холодеет.
Ваня кивает, поправляя очки.
— Говорят, по собственному. Подал заявление вчера вечером, Рябинину на стол. Он сейчас у себя, вещи собирает.
Маша добавляет шёпотом, оглядываясь по сторонам:
— Там шепчутся, что из-за какого-то скандала. Может, с клиентами поругался?
Я не отвечаю. Просто киваю и иду дальше по коридору, но ноги уже несут не к моему кабинету, а к его. Саша вернулся — и сразу увольняется? Что за чёрт? Мы не виделись с того дня, когда он схватил меня за руку.
Потом он уехал, опять к какому то клиенту, я уже привыкла к его командировкам, поэтому не обратила внимание, а я... я закрутилась в этом вихре с Ракитиным.
Дверь его кабинета приоткрыта. Я толкаю её без стука — не до церемоний. Внутри хаос: коробки на полу, стопки бумаг разбросаны по столу, а Саша стоит спиной ко мне, швыряя в одну из коробок свои вещи — фото в рамке, кружку, стопку блокнотов.
Он сердитый, растерянный, плечи напряжены, и под нос он бормочет что-то неразборчивое — смесь мата и "чёртова фирма... чёртовы люди..."
— Увольняешься? — спрашиваю тихо, но чётко.
Он вздрагивает, как от удара, и резко поворачивается. Я вижу его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, щетина на щеках. А на правой руке — гипс, от запястья до локтя.
— А, это ты? — говорит без эмоций, и сразу отворачивается обратно к коробке. Продолжает собираться, будто меня нет.
Я делаю шаг внутрь, закрываю дверь за собой.
— Что с рукой?
Он усмехается — криво, горько, не оборачиваясь.
— Серьёзно? — бормочет, швыряя в коробку ручку. Потом поворачивается ко мне полностью, глаза сверлят мои. — Перелом в трёх местах. Врачи говорят, еще месяц в гипсе, потом реабилитация.
— Ого, это ты как?
— Как? — он вдруг повышает голос, почти кричит, и делает шаг ко мне. Глаза горят злостью, той самой, которую я видела в последний раз в моём кабинете. — А ты у ёбаря своего спроси, как! У Ракитина! Это его рук дело!
«Передайте привет Саше, он вроде бы должен сегодня вернуться», — проносится голос Ракитина у меня в голове и меня бросает в холод.
— Не понимаю, — говорю заикаясь, — Он тебе руку сломал?
Саша смеется.
Саша смеётся — коротко, истерично, как человек, который вот-вот сорвётся. Он опирается здоровой рукой о стол, гипс на правой болтается, как напоминание о чём-то, что я ещё не понимаю. Его смех эхом отдаётся в маленьком кабинете, полном коробок и беспорядка, и вдруг обрывается. Он смотрит на меня — глаза красные, злые, но под этой злостью сквозит страх. Настоящий, животный страх.