Возражение отклоняется
Шрифт:
Я моргаю. Мозг, привыкший искать подвох в каждом слове, на секунду зависает.
— Ты предлагаешь мне… подать заявление? — тихо спрашиваю я.
— Я предлагаю тебе перестать защищать его даже от самой себя, — отвечает он. — Ты месяц собирала доказательства, что он манипулировал двенадцатью женщинами. А на самом деле их тринадцать. И тринадцатая — ты. Он следил за тобой пять лет. Подстроил уголовное дело. Взломал твои аккаунты. Угрожал косвенно. Это всё статьи
н подаётся чуть ближе, ставит локти на колени, смотрит прямо.
—
Я молчу.
А в голове вдруг щёлк.
Как будто кто-то включил свет в комнате, где я месяц сидела в темноте и билась лбом о стены.
Тринадцатая.
Я — тринадцатая.
Не нужно доказывать изнасилования.
Не нужно ловить его на лжи про «по обоюдному согласию».
Достаточно показать, что он годами вёл целенаправленную игру: слежка, взлом, подлог, давление на судей, уничтожение доказательств, манипуляция мной как адвокатом и как человеком.
Это не «бытовуха», это организованная преступная схема.
Организация преступного сообщества — до двадцати лет.
А если добавить международный аспект (взлом облака через европейского провайдера, угрозы в адрес гражданина РФ за границей), то и Интерпол с ЕСПЧ подтянутся.
Посадить его, может, и не получится.
Но выжечь ему нервы до пепла — легко.
Пусть узнает, каково это — быть жертвой системы, которую он сам же и создал.
Идеально.
Я поднимаю глаза на Максима.
Он всё ещё сидит, локти на коленях, смотрит на меня спокойно и уверенно, как будто уже видит финальные титры.
И вдруг у меня перехватывает горло.
Не от страха.
От благодарности.
Я встаю с дивана, делаю два шага к нему и просто падаю в его объятия.
Крепко. Лицом в его плечо. Руки вокруг шеи.
Он даже не вздрагивает — сразу обнимает в ответ, одной ладонью прижимая к себе, второй гладя по спине.
— Спасибо, — шепчу я ему в рубашку, и голос дрожит. — Спасибо, что увидел то, что я сама не видела.
Он молчит, только крепче прижимает.
Я отстраняюсь чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Но слушай внимательно, Орлов. Ты в это не ввязываешься. Ни капли. Ни имени, ни денег, ни звонков. Если он узнает, что ты помог — он ударит по тебе. А я этого не переживу.
Максим улыбается — всё той же тёплой, чуть кривой улыбкой.
— И не собирался. Я и Ракитин? Нет. Уж не обижайся.
Я качаю головой, кладу ладонь ему на щеку.
— Даже не думала.
Глава 17
Я вышла из самолёта, чувствуя себя переродившейся. Турция сделала своё дело: солнце выжгло из меня усталость, шампанское с Максимом — сомнения, а его слова про "тринадцатую жертву" стали моим новым оружием. Я больше не Анна, которая прячется в номере и
В аэропорту толпа, как всегда, — сумки, крики, запах пота и дешёвого парфюма. Я тяну чемодан, ищу глазами Ленку — она обещала встретить. И вот она на улице слева: машет рукой, улыбается до ушей, в руках плакат с моей фоткой из инсты и надписью "Добро пожаловать домой, супергёрл!". Я улыбаюсь в ответ, но вдруг краем глаза ловлю движение справа. Чёрный внедорожник, тонированный, как гроб на колёсах. Возле него стоит мужчина в костюме — высокий, плечистый, с каменным лицом. Я его уже видела. Человек Ракитина.
Сердце ухает в пятки.
Ленка замечает мой взгляд, её улыбка сползает, она делает шаг ко мне, но я поднимаю руку — молча, резко. Останавливаю её.
Она замирает, глаза расширяются, но я уже поворачиваюсь и иду к внедорожнику.
Мужчина кивает, открывает заднюю дверь.
— Анна Игоревна, Кирилл Андреевич ждёт вас, — говорит он спокойно, без эмоций, как робот.
— Отказаться, я так понимаю, не могу.
— Боюсь, нет.
Я сажусь в машину. Дверь закрывается с мягким щелчком, и мы трогаемся. Ленка остаётся позади — вижу как она стоит, растерянная, набирает номер. Надеюсь, не звонит в полицию. Это бесполезно.
Мы едем молча. Выезжаем на трассу, за город. Деревья мелькают всё чаще, асфальт сменяется грунтовкой. Лес. Густой, тёмный, несмотря на день. Мне страшно. По-настоящему. А если это конец? Если он решил, что я слишком много знаю, и теперь просто... избавится? Вспоминаю его слова: "Я убивал людей за меньшее". Сердце колотится, руки холодеют. Я сжимаю телефон в кармане, но не достаю.
Наконец останавливаемся. Небольшой домик в глубине леса — красивый, ухоженный, как из картинки: деревянные стены, крыша с мансардой.
Не его рублёвский дворец, что-то уютное, почти нормальное. А у крыльца стоит он. Ракитин. В джинсах и свитере, говорит с каким-то мужчиной.
Я выхожу.
Увидев меня, улыбается — той самой улыбкой, которая всегда меня добивала. Что-то говорит собеседнику, тот кивает и уходит, а Кирилл подходит ко мне.
Обнимает крепко, прижимает к себе, целует в висок. Запах его одеколона — знакомый, тёплый — пробирает до мурашек. Я не отстраняюсь, но и не обнимаю в ответ. Стою, как деревянная.
— Привет, — говорит он, отстраняясь чуть-чуть, и смотрит мне в глаза. — Как отдохнула?
— Зачем я тут, Кирилл? — отвечаю вопросом, стараясь звучать холодно, но внутри всё кипит.
Он улыбается шире.
— Хочу провести с тобой время. Голодна?
Я отрицательно мотаю головой. Есть не хочу — желудок сжался от нервов.
— Я замариновал мясо, будет шашлык. Поможешь порезать салат?
— У тебя столько тут людей, они не порежут?
Он смеётся — искренне, низко, от души.