Возражение отклоняется
Шрифт:
— Ань, давай без язв, я же стараюсь.
— А ты меньше старайся, Ракитин, а то похоже уже на манию какую-то, а в конце меня что ждёт? Расчленение?
Он снова смеётся, берёт меня за руку и ведёт за дом. Там мангал, стол под навесом, всё готово для пикника.
— А дальше я планирую долгое совместное будущее, как тебе идея?
— Ещё не решила, как к этому относиться, — бормочу, но иду следом.
Внутри страх смешивается с чем-то странным — почти теплом. Он не злится, не угрожает. Просто... старается? Чёрт, это пугает ещё больше.
За
— Режь, — говорит мягко. — А я пока мангал разожгу.
Я беру нож, начинаю резать помидоры — медленно, чтобы не порезать пальцы, руки всё ещё дрожат от адреналина. Кирилл тем временем подходит к мангалу, разжигает угли, нанизывает мясо на шампуры. Движения уверенные, привычные, как будто он делает это каждый день. Ветерок приносит запах маринада — чеснок, специи, что-то острое. Я режу огурцы тонкими кружочками, краем глаза слежу за ним. Он переворачивает шампуры, поливает мясо чем-то из бутылки, и воздух наполняется дымком и ароматом жареного.
— Почему здесь? — спрашиваю тихо, не поднимая глаз от доски. — Не в твоём дворце?
Он пожимает плечами, не отрываясь от мангала.
— Здесь тихо. Никто не мешает. Хотел показать тебе, что могу быть... нормальным.
Я фыркаю, режу зелень — укроп, петрушку, — нож стучит по доске.
— Нормальным? С подставным делом и слежкой за мной четыре года? Отличная норма.
Он подходит ближе, ставит шампуры на решётку, обнимает меня сзади одной рукой, подбородком упирается в плечо.
— Давай просто поедим, Ань. Без прошлого. Хотя бы сегодня.
Я замираю с ножом в руке, чувствую его тело за спиной — твёрдое, тёплое. Хочу оттолкнуть, но... не отталкиваю. Режу дальше, пока овощи не превращаются в аккуратную горку. Он тем временем перекладывает шашлык на тарелку, наливает вино в бокалы. Стол готов: салат в миске, мясо дымится, хлеб нарезан. Мы садимся напротив друг друга, и лес вокруг кажется таким мирным, будто ничего не было.
Мы доедаем шашлык почти молча. Я механически кладу себе ещё кусок мяса, салат, отламываю хлеб, только бы не смотреть ему в глаза. Вкус не чувствую. Вино горчит, хотя, судя по этикетке, стоит целое состояние. Лес вокруг шелестит, солнце уже клонится к закату, и свет становится мягким, почти уютным. Иллюзия нормальности почти идеальна. Почти.
Кирилл откладывает вилку, откидывается на спинку стула и смотрит на меня долго, внимательно, как будто читает каждую мысль. Потом тихо выдыхает.
— Прости, Ань, — говорит он. Голос низкий, без давления, но в нём сталь. — Я не могу не спросить. Знай, я лишь переживаю за тебя.
Я замираю с бокалом у губ. Желудок мгновенно сворачивается в комок. Всё, что съела, просится наружу.
— Кажется, я догадываюсь, о чём ты, — отвечаю, стараясь звучать ровно, и делаю большой глоток вина. Горло обжигает.
Он
— Я просто хочу знать. Кто он?
Тишина. Только птицы где-то в кронах и треск углей в мангале.
Я ставлю бокал на стол так аккуратно, будто он из хрусталя и может разбиться от одного моего вздоха.
— Просто друг, — говорю чётко, глядя ему прямо в глаза. — Он просто друг. Всё. У меня с ним ничего, никогда не было и не будет. Не трогай его.
Кирилл молчит ещё секунду. Две. Три. Его лицо не меняется: ни улыбки, ни злости, ни ревности. Только глаза становятся чуть темнее.
— Ты уверена? — спрашивает тихо.
— Абсолютно.
Он кивает — медленно, будто взвешивает каждое моё слово.
— Хорошо. Я верю тебе.
Но в его голосе я слышу то, что он не произносит вслух: «Пока верю».
Он поднимается, подходит ко мне сзади, кладёт ладони мне на плечи — тёплые, тяжёлые. Наклоняется, губы почти касаются моего уха.
— Я не хочу, чтобы между нами были чужие имена, Ань. Ни его, ни чьи-либо ещё. Только мы.
Я не двигаюсь. Сердце колотится так, что, кажется, он чувствует его через мои плечи.
— Я не самоубийца — говорю тихо, голос дрожит — Злить тебя другим мужчиной, не собираюсь.
— За это я тебя и люблю, — говорит он тихо, почти шёпотом, прямо мне в ухо, и голос у него становится хриплым, как будто эти слова он впервые произносит вслух и сам от них немного пьян. — За то, что ты всегда знаешь, где грань. Где опасно. И всё равно идёшь к ней, но не переступаешь. Пока не переступаешь.
Его губы касаются кожи за ухом — лёгко, едва ощутимо, но от этого прикосновения по спине бежит ток.
— Ты умная, Ань. Самая умная женщина, которую я встречал. И самая живая. Поэтому я и не могу тебя отпустить. Никогда.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы я снова могла дышать, но ладони остаются на моих плечах — тёплые, тяжёлые, как клятва.
— И поэтому же я знаю: если ты когда-нибудь решишь переступить эту грань… я почувствую. Задолго до того, как ты сама это поймёшь.
Его пальцы слегка сжимают мои плечи — не угроза, а обещание.
— Но пока ты со мной, пока ты выбираешь меня — я буду делать всё, чтобы тебе не захотелось искать другой путь.
Он целует меня в висок ещё раз, медленно, будто ставит печать.
— Я не прошу тебя любить меня прямо сейчас. Просто не уходи. Остальное я сделаю сам.
— У тебя странная любовь Кирилл.
— Какая есть. Пойдем в дом. Холодает.
Глава 18. Кирилл
Я впервые увидел её в 2020-м, в арбитраже на Неглинной.
Абрамов уже три часа потел на скамье подсудимых, а я сидел в последнем ряду, в тени колонны, и пил холодный кофе из бумажного стакана. Мне не нужно было быть здесь. Один звонок, и дело рассыпалось бы ещё на стадии следствия. Но я хотел посмотреть, как он сгорит. И тогда вошла она.