Возражение отклоняется
Шрифт:
Я посмотрела ему в глаза. Прямо. Долго. Без улыбки.
— А ты правда поднялся с нуля, не продав ни одной души? — ответила вопросом на вопрос.
Он молчал секунду, потом криво улыбнулся.
— Почти ни одной.
— Вот и я почти ни одной не продала, — пожала я плечами. — Разница только в цене.
Максим выдохнул, откинулся назад и вдруг рассмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову. Люди за соседними столиками обернулись.
— Господи, Анна Игоревна… Вы опаснее, чем я думал.
Он поднял свой бокал.
— За честных людей, которые иногда всё-таки врут.
Я чокнулась с ним.
— За тех, кто выживает, — добавила.
Мы выпили.
Прошла неделя.
Семь дней, которые я провела не на пляже и не у бассейна, а в номере, с ноутбуком на коленях, кофе по-турецки в чашке и телефоном, который не выключался ни на минуту.
Я занималась делом Максима удалённо.
Его штатный адвокат оказался именно тем, кем я и подозревала: дорогим костюмом с пустой головой. Красиво говорил, красиво проигрывал. Я прочитала материалы за одну ночь и чуть не швырнула ноутбук в стену. Поэтому на утро второго дня я просто написала Максу:
«Уволь своего клоуна. Бери Левона, скину номер. я уже с ним договорилась».
Левон Арсенович Тигранян — это отдельная песня. Я его не люблю. Никогда не любила. Все зовут его просто Левон, и этого достаточно.
В Москве его знают как «армянского волка»: тихий голос, тяжёлый взгляд и репутация человека, который решает вопросы до того, как они успевают стать проблемами. Официально он адвокат с лицензией, но в кулуарах шепчутся, что лицензия у него просто для красоты: основные дела он закрывает в кабинетах без табличек и в машинах с тонированными стёклами.
Но для Максима он был идеален. Потому что Макс хочет оставаться чистым. Он хочет верить, что можно выиграть, не запачкав рук. А Левон позволяет ему в это верить — делает всю грязную работу за него и даже не просит благодарить.
Так и вышло.
Вчера пришло сообщение от Макса:
«Подписали мировое на моих условиях. Партнёр чуть не плакал. Спасибо тебе».
Я ответила только смайликом с бокалом. Не стала писать, что половину ночи сидела на телефоне с Левоном и судьёй, которую он «убедил» перенести заседание на удобную нам дату. Не стала писать, что в итоге партнёр Макса получил ровно то, что заслужил — ноль и репутацию токсичного идиота.
За эту неделю мы сблизились.
Не как мужчина и женщина — как друзья.
Он звонил каждый вечер, в одно и то же время, будто у нас был ритуал. Рассказывал, как прошёл день, шутил, что я «злая фея в купальнике», спрашивал, ем ли я вообще, потому что «адвокаты на одной злости долго не протянут». Я смеялась. По-настоящему.
Он весёлый. Честный — насколько это возможно в нашем мире. Со своими тараканами, конечно: упрямый, как бык, и иногда слишком гордый, но… у кого их нет? У меня точно есть целый зоопарк.
А потом сегодня вечером — стук в дверь.
Я открыла в футболке и шортах, с мокрыми волосами после душа, и увидела его.
Стоит в коридоре, в белой рубашке с закатанными рукавами, с огромным букетом белых роз и бутылкой Dom Perignon в другой рукой.
Улыбается.
— Доставка счастья, — говорит он. — Можно войти, Анна Игоревна,
— Проходи.
Вторая бутылка Dom Perignon уже пустая, стоит на столе между нами, как доказательство того, что мы давно перешли грань «просто знакомые». Максим сидит напротив в кресле, расстёгнутая рубашка, рукава до локтей, волосы чуть растрёпаны. Смотрит на меня спокойно, но с той самой тёплой настойчивостью, от которой некуда деться.
— Ну рассказывай, — говорит он, лениво крутя бокал в пальцах. — Что? — Уговор был: услуга за услугу. Денег ты не взяла, так что теперь моя очередь. Чем могу помочь? И от чего ты тут на самом деле отвлекаешься?
Я усмехаюсь, забираюсь на диван с ногами, подтягиваю колени к груди. — Не думаю, что тут ты мне сможешь помочь. Никто не может.
Он молчит. Просто смотрит. Ждёт. И в этой тишине вдруг становится невыносимо легко говорить.
— Ракитин, — выдыхаю я наконец. — Только…
— Всё, что ты сейчас скажешь, останется между нами, — тихо перебивает он. Голос низкий, твёрдый, без единой нотки сомнения. — Ни Левону, ни кому-либо ещё. Только ты и я. Обещаю.
Я смотрю на него. На эти спокойные серые глаза, которые не осуждают и не торопят. На то, как он сидит расслабленно, но весь внимание. На то, как он вообще здесь, в моём номере, в два часа ночи, с цветами и шампанским, и не требует ничего взамен, кроме правды.
И вдруг понимаю: вот в такого мужчину очень легко влюбиться. Просто потому, что он умеет молчать и слушать. Просто потому, что когда он говорит «останется между нами», веришь сразу и безоговорочно. Просто потому, что рядом с ним не нужно держать спину прямой, можно свернуться калачиком на диване и быть разбитой, уставшей, злой — и всё равно чувствовать себя в безопасности.
Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел, как дрогнули губы.
— Он всё подстроил, — начинаю я тихо. — Всё дело. Двенадцать женщин, заявления, СИЗО, залог, судьи… Всё это была игра. Чтобы я пришла к нему. Чтобы я стала его.
Максим не перебивает. Даже не шевелится. Только в комнате становится ещё тише.
— И я рассказываю. Всё. Слова вываливаются сами, как будто ждали именно этого человека и именно этого момента. Про то, как Ракитин признался, что следил за мной с 2020 года. Про то, как он улыбался, когда я угрожала его уничтожить. Про то, как я месяц пыталась собрать доказательства, а он стёр всё за одну ночь. Про то, как я просыпалась в три часа ночи от собственного крика и не могла дышать.
Когда я заканчиваю, в комнате висит тяжёлая тишина. Я не поднимаю глаз. Боюсь увидеть жалость, жалость хуже всего.
Но вместо жалости слышу только его голос, спокойный и твёрдый:
— Так в чём проблема?
Я поднимаю глаза. Он улыбается. Не насмешливо, не снисходительно, просто спокойно, как человек, который уже нашёл решение и теперь ждёт, когда я сама его увижу.
— Перестань быть его адвокатом, — продолжает он, — и перейди в роль жертвы. Ты ведь жертва, Аня. Самая настоящая. Не купленная им, не подставная. Реальная. И именно поэтому ты можешь его уничтожить.