Возражение отклоняется

Андрес Кэти

Я отступила ещё на шаг. Снег хрустел под каблуками.

— Когда Кирилл?

— Впервые я увидел тебя в две тысячи двадцатом, ты посадила моего партнера.

— Имя? — спрашиваю, чувствуя, как голос срывается. Сердце стучит так громко, что кажется, он слышит.

Кирилл смотрит на меня долго. Потом медленно выдыхает, и уголки его губ чуть приподнимаются.

— Абрамов, — говорит он спокойно, как будто это имя ничего не значит. — Ты его посадила на восемь лет за мошенничество с акциями. Я должен был быть свидетелем защиты, но в последний момент

передумал. Соскочил. А ты... ты была великолепна. Разнесла всех в пух и прах. Я сидел в зале, в последнем ряду, и думал: "Кто эта женщина?"

Я моргаю, пытаясь вспомнить. Две тысячи двадцатый. Дело Абрамова. Крупный финансовый скандал. Да, я слышала, что у него были связи в медиа, но не связывала это напрямую. Я тогда защищала потерпевшую сторону, банк, который потерял миллиарды. Абрамов сел, и я получила премию от фирмы. Но Кирилл... не помню что он бы там.

— Ты... следил за мной?

Он качает головой — медленно, но уверенно.

— Не следил. Наблюдал. Просто... интересовался. Читал твои статьи, смотрел записи заседаний. Ты была как огонь в этом мире серых костюмов. А потом — ничего. Я ушёл в свои дела, ты — в свои. Жизнь пошла дальше.

Он замолкает на секунду, смотрит в сторону, будто вспоминает. Потом возвращает взгляд ко мне, и в нём мелькает что-то новое, животное.

— И вот ты снова сажаешь моего человека. Громова. Топ-менеджера из банка, который работал на меня косвенно. И я думаю: "Это знак". Я не верю в совпадения, Ань, но в тот момент уже не смог остановится. Ты была мне нужна.

Он замолкает. Улыбается — криво, почти грустно.

— Тут прости, — добавляет он тихо, опуская руки. — Он выйдет. Скоро. Тако человек не будет сидеть, он мне нужен.

Я стою, не зная, что сказать. В голове хаос: злость, страх. Он психопат-сталкер?

Я прокручиваю в голове все снова и снова. Девушки, заявления, то как они начали их забирать разговор с... Боже.

— Ты... — запнулась — Двенадцать заявлений это...

Улыбается. Смотрит. Наслаждается.

— Ты всё подстроил.

Слова вырвались тихо, но они повисли в воздухе, как приговор. Мои губы онемели, а внутри всё сжалось в тугой узел — страх, ярость, неверие. Я смотрела на него, на этого мужчину, который стоял перед мной в своей идеальной рубашке, с руками в карманах, и улыбался. Улыбался, чёрт возьми, как будто это была шутка, как будто мы обсуждали погоду, а не то, что он манипулировал моей жизнью, как марионеткой.

Кирилл не стал отрицать. Не моргнул, не отвёл взгляд. Просто кивнул — медленно, уверенно, как будто это было само собой разумеющимся.

— Да, — сказал он спокойно, голос ровный, без тени раскаяния. — Я всё подстроил.

Я отступила назад, снег хрустнул под ногами, но он не двинулся следом. Просто стоял, наблюдая за мной, как за животным в клетке, которое вот-вот осознает, что дверь заперта.

— Почему? — прошептала я, чувствуя, как голос ломается. — Зачем? Ты... ты посадил себя в СИЗО? Подкупил судей, следователей, этих женщин? Ради чего? Ради меня?

Он усмехнулся — не зло,

а с той знакомой иронией, которая всегда сквозила в его глазах, когда он знал больше, чем говорил.

— Ради тебя, Ань. Всё ради тебя. Ты думаешь, я бы позволил случайностям решать? Нет. Я хотел тебя. С того момента, как увидел в зале суда над Абрамовым. Ты была... совершенством. Холодная, острая, как лезвие. Я знал: такая женщина не дастся просто так. Не на свидании в ресторане, не за букетом цветов. Тебе нужен был вызов. Дело, которое ты не сможешь бросить. И я дал тебе его.

Я покачала головой, пытаясь осмыслить. Двенадцать женщин. Двенадцать заявлений. Переписки, доказательства, слёзы... Всё фальшивка? Даша Ковальчук с её историей в лобби отеля — она лгала? Или... была частью плана?

— Эти женщины... они все... твои? — спросила я, чувствуя тошноту. — Ты их трахал, как рассказывал? Или это тоже ложь?

Кирилл сделал шаг вперёд, но я выставила руку, останавливая его. Он замер.

— Я их не насиловал если ты об этом. Они всего хотели сами, как и ты.

Я рассмеялась.

— Как и я? — повторила, и голос вышел ледяной, острый. Я сделала шаг к нему, так близко, что почувствовала тепло его тела, но не позволила себе даже вдохнуть этот запах.

— Слушай меня внимательно, Кирилл Андреевич, запомни каждое слово.

Я подняла глаза, и в них не было ни слёз, ни дрожи, только сталь.

— Я найду всех. Я найду тех, кто писал заявления за деньги. Тех, кто подделывал переписки. Тех, кто вносил залог и «случайно» закрывал дело. Я найду следователя, который «объединил» эпизоды. Судью Семёнова, который подписал жалобу за одну папку со скринами. Судью Ковалеву, которая за три минуты сорок две секунды отпустила тебя под залог. Я найду всех, кого ты купил, запугал или трахнул ради этой игры.

Я почти касалась его губ своими.

— И когда я закончу, у тебя не останется ни одного человека, который согласится даже кофе тебе подать. Я подам заявление в Генпрокуратуру. В Следственный комитет центрального аппарата. В ФСБ. В ЕСПЧ, если понадобится. Я найму лучших журналистов-расследователей, каких только можно купить за деньги. Я выверну твою жизнь наизнанку. Я сделаю так, что даже твои «друзья» в Кремле отвернутся, потому что ты станешь токсичнее ядерных отходов. Я сделаю так, что ты будешь просить камеру в «Матросской тишине» как спасение, потому что на свободе тебя просто разорвут.

Я стояла так близко, что чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, прерывистое, как будто он только что пробежал марафон. Мои слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как кинжалы, но вместо того чтобы отшатнуться или разозлиться, Кирилл... улыбнулся.

Улыбнулся той самой улыбкой — медленной, хищной, с приподнятым уголком рта, которая всегда появлялась, когда он чувствовал себя победителем. Его глаза потемнели, зрачки расширились, и я увидела в них не страх, не гнев, а чистое, первобытное возбуждение. Как будто мои угрозы были не приговором, а прелюдией к чему-то запретному.