Возражение отклоняется

Андрес Кэти

— Я не воровала, я конфисковывала.

— Конечно, — он улыбается. — Конфисковывала.

Тишина приятная. Не напряжённая, не игровая. Просто тишина.

— А ты? — спрашиваю я.

— Я?

— Да. Что тебе нравится, кроме… ну, вот этого всего.

Он смотрит в бокал, потом на меня.

— Когда ты смеёшься. Пока слышал только один раз — по телефону, когда ты с подругой говорила. Хочу ещё.

Я чувствую, как щёки теплеют.

— Это нечестно.

— Я и не обещал играть честно, — пожимает плечами. — Только эффективно.

Я беру ложку, ковыряю тирамису.

— Ладно, — говорю. — Один-ноль в твою

пользу.

Я кладу ложку, вытираю рот салфеткой и смотрю на него прямо.

— Скажи мне одну вещь, — говорю спокойно, но внутри уже всё напряглось. — Со всеми двенадцатью… ну, или одиннадцатью… ты тоже вот так сидел? Паста, вино, «какой десерт любишь», «какие цветы»? Просто ужинал, разговаривал, узнавал их поближе, а потом… дальше по сценарию?

Кирилл ставит бокал, не торопится отвечать. Просто смотрит на меня секунду-две, потом уголки губ медленно поднимаются в той самой улыбке, от которой у меня обычно всё внутри переворачивается.

— Ревнуешь? — спрашивает он тихо, с явным удовольствием в голосе.

— Отвечай, — не ведусь я.

Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

— Нет, Анна. Не так. С некоторыми был ужин в ресторане, с некоторыми — кофе в офисе, с одной — даже завтрак на яхте. Но вот так, дома, с пастой из пакета и тирамису в картонной коробке… ты первая.

Я молчу. Хочу найти в его словах подвох, но он говорит ровно, без привычной насмешки.

— И разговоры были другими, — продолжает он. — Они рассказывали мне, чего хотят: деньги, связи, должности, славу. Я слушал. Иногда давал. Иногда нет. А потом всё заканчивалось тем, что они получали то, чего просили… и ещё немного больше, чем могли вынести.

Он делает паузу, наклоняется чуть ближе через стол.

— А ты ни чего не просишь — тянет слова — Тебе ни чего не нужно?

— Мне нужно, — говорю тихо, но чётко, — чтобы ты перестал играть со мной в «посмотрим, кто первый моргнёт».

Делаю паузу, не отрывая взгляда.

— Мне нужно знать, что когда я в следующий раз встану на колени, это будет потому что я сама захотела, а не потому что ты мастерски довёл меня до точки, где у меня просто не осталось сил сопротивляться. Мне нужно чувствовать, что я не очередная игрушка в твоей коллекции «я могу». И мне нужно, чтобы ты спрашивал, а не просто брал.

Кирилл не шевелится. Ни улыбки, ни подмигивания. Только смотрит.

Я продолжаю, голос уже твёрже:

— Вот чего мне нужно. Не деньги. Не связи. Не должность. А чтобы ты, Кирилл Ракитин, впервые в жизни не был на сто процентов уверен, что я останусь. Чтобы тебе пришлось хоть немного постараться удержать меня рядом. Не силой. Не контролем.

Я откидываюсь назад, скрещиваю руки и жду.

Он молчит ещё секунду, две, пять.

Потом медленно встаёт, обходит стол и останавливается прямо передо мной. Не касается. Просто стоит.

— Ты хочешь... что я за тобой... ухаживал? — его лицо кривится, будто лимон проглотил.

Уголки губ сами собой поднимаются в самой настоящей, открытой улыбке.

— О, Кирилл Андреевич… Ты серьёзно только что сказал это слово? «Ухаживал»?

Он стоит передо мной, руки в карманах, и впервые за всё время выглядит… чуть растерянным. Не тем холодным, всё просчитывающим Ракитиным, а просто мужчиной, который вдруг понял, что ему предложили сыграть по совсем другим правилам.

— Ну… да, — выдыхает он, и даже бровь

чуть дёргается. — Цветы, завтраки, звонки «как дела», вся эта… романтическая херня. Ты этого хочешь?

Я встаю со стула, медленно, чтобы оказаться с ним почти вплотную. Поднимаю руку и провожу кончиками пальцев по его щеке — лёгко, почти невесомо.

— Да, — шепчу. — Хочу, чтобы ты неловко держал букет пионов и не знал, куда деть вторую руку. Хочу, чтобы ты звонил просто потому что соскучился, а не потому что решил, что пора меня трахнуть.

Он ловит мою руку, прижимает ладонь к своей щеке.

— Я в этом полный ноль, Ань, — признаётся он тихо, и в голосе нет ни капли привычной самоуверенности. — Я не умею ухаживать. Я умею брать. Убеждать. Заставлять хотеть. Но вот это… цветочки-любовочки… я даже не знаю, с какой стороны к этому подойти.

Я смеюсь — тихо, тепло, прямо ему в лицо.

— Вот и прекрасно.

— То есть трахаться сегодня не будем? — выдыхает, а я обратно сажусь на стул.

— Неа

Глава 9

Я спала отвратительно. Ворочалась в этой огромной гостевой комнате, где всё пахло им — чистотой, деревом и лёгким намёком на его одеколон, который, наверное, пропитал весь дом. Кровать была мягкой, простыни свежими, но я не могла уснуть. Несмотря на нашу договорённость — эту странную, почти комичную, где он вдруг согласился на "ухаживания", — страх не отпускал. А вдруг он передумает? Ворвётся посреди ночи, прижмёт к матрасу, прошепчет "возражение отклоняется" и возьмёт меня силой, как в одном из тех сценариев, что он так мастерски описывал? Я лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху в доме, сердце колотилось, а тело... тело предательски отзывалось на эти мысли, пульсируя там, где он вчера так безжалостно меня доводил. Но он не пришёл. Ни в полночь, ни в три, ни под утро. И когда за окном начало сереть, я наконец задремала — на пару часов, не больше.

Проснулась от запаха кофе и чего-то сладкого. Солнце пробивалось через жалюзи, рисуя полосы на ковре. Я села в постели, потянулась — мышцы ныли, как после тренировки, — и огляделась. Комната была простой, но дорогой: белые стены, большая кровать, столик с лампой и ваза с... пионами? Я моргнула. На прикроватном столике стоял букет свежих пионов — розовых, пышных, ещё с каплями росы. Рядом записка: "Доброе утро. Завтрак готов. К."

Я фыркнула, но внутри что-то шевельнулось — теплое, непривычное. Он серьёзно? После всего этого цирка — пионы? Встала, накинула халат, который нашла в шкафу (его, наверное, — слишком большой, но мягкий), и вышла в коридор. Дом был тихим, только где-то внизу звякала посуда. Спустилась на кухню босиком, ступая осторожно, будто на минном поле.

Он стоял у плиты спиной ко мне — в серых штанах и белой футболке.

Жарил яйца, рядом тарелка с овсянкой, усыпанной ягодами и орехами. Кофеварка шипела, наполняя воздух ароматом кардамона — чёрт, он помнил

— Доброе, — сказала я тихо, останавливаясь в дверях.

Он повернулся, улыбнулся — не той хищной улыбкой, а почти... неловко? Глаза скользнули по мне в халате, но быстро вернулись к лицу.

— Доброе. Садись. Овсянка, как обещал. И яйца Бенедикт — на всякий случай.

Я села за островок, взяла кружку с кофе, который он подвинул. Горячий, с пенкой, идеальный.