Возражение отклоняется
Шрифт:
Он делает шаг вперёд. Голос низкий, почти шёпот:
— Продолжай.
Я не двигаюсь. Пальцы внутри, но будто онемели.
Он чуть наклоняет голову, и в голосе появляется рык, едва сдерживаемый, но отчётливый:
— Продолжай.
И я продолжаю.
Медленно, словно под гипнозом. Пальцы снова двигаются. Я смотрю ему прямо в глаза, он мне. Ни один не моргнёт. Воздух между нами трещит.
Он подходит ближе, не спеша. Останавливается у столика и из-за спины достает... пистолет.
Замираю.
Он кладёт его прямо передо мной. Звук глухой, окончательный.
Потом садится на диван. Ноги расставлены
Я уже не дышу. Сердце колотится так, что кажется, он его слышит.
— Три пальца.
Я едва успеваю осознать его слова, как тело реагирует само — инстинктивно, против воли. Мотаю головой, слабо, отрицательно, еле заметно, потому что в горле пересохло, а голос предательски молчит. "Нет, не могу, слишком... слишком много", — думаю я, но слова не вырываются. Он видит это. Конечно, видит. Его глаза — как два стальных клинка — пронизывают насквозь, и в них нет ни жалости, ни сомнения.
— Три пальца, — повторяет он, голос низкий, командный, с той хрипотцой, которая проникает прямо в меня, заставляя низ живота сжаться ещё сильнее.
Я хочу сказать "нет", хочу встать, выгнать его, но вместо этого... подчиняюсь. Медленно, дрожащей рукой, добавляю третий палец. Ощущение — как разряд тока: тесно, жгуче, почти на грани боли, но эта боль смешивается с удовольствием так, что я тихо всхлипываю. Пальцы скользят глубже, медленно, мучительно, и я чувствую, как тело предаёт меня окончательно — влажно, горячо, готово. Я смотрю на него, не отрываясь, и в этом взгляде — вся моя слабость, вся моя ненависть к себе за то, что позволяю это.
И вдруг он срывается. Резко, без предупреждения, подаётся вперёд, хватает мою руку своей — хватка железная, пальцы впиваются в запястье до боли. Он не даёт мне опомниться: резко, одним движением, загоняет мои же пальцы в меня — глубже, жёстче, чем я сама осмелилась бы. Я вскрикиваю — громко, резко, от неожиданности и от того, как тело реагирует: волна удовольствия смешана с шоком, и я выгибаюсь в кресле, ноги дрожат.
Он не отводит глаз. Смотрит прямо в мои, и на губах — еле заметная улыбка, такая холодная, такая торжествующая. "Сука", — думаю я, но вслух выходит только стон. Он задаёт ритм теперь: держит мою руку, направляет её, заставляет двигаться быстрее, глубже, в том темпе, который выбирает сам. Его взгляд прикован к моим глазам — ни на секунду не опускается ниже, не смотрит на то, что происходит там, внизу. Только в глаза, как будто хочет увидеть, как я ломаюсь, как сдаюсь. Это гипноз. Это пытка. Я чувствую, как подхожу к краю — тело напрягается, дыхание сбивается, волны накатывают всё сильнее, ещё миг — и...
И вот когда я уже собираюсь кончить, когда всё внутри сжимается в предвкушении разрядки, он резко вытаскивает мою руку. Полностью. Без предупреждения.
Я кричу — отчаянно, злобно, почти рычу: "Нет! Сукин сын!" Пытаюсь свести ноги, сжать бёдра, чтобы хоть как-то добрать то, что он отнял, но он не даёт. Его вторая рука — молниеносно — ложится на моё колено, разводит ноги в стороны, прижимает к подлокотникам. Сила в нём такая, что я даже не пытаюсь сопротивляться — бесполезно. На его лице — триумф. Чистый, неприкрытый. Глаза блестят, улыбка шире, и ему нравится. Нравится видеть меня такой: разгорячённой, мокрой, на грани слёз от неудовлетворённости. Он наслаждается этим контролем, этой властью надо мной.
— Не так быстро, Анна, — шепчет он,
Я тяжело дышу, смотрю на него с ненавистью и желанием одновременно. Тело болит от неразрядки, пульсирует, требует. "Пожалуйста", — хочу сказать, но вместо этого только шиплю сквозь зубы:
— Ублюдок...
Он не отвечает. Вместо этого медленно подносит мою руку к своему лицу. Пальцы — мои пальцы, всё ещё мокрые от меня самой, блестящие в тусклом свете лампы. Глаза в глаза, он раздвигает мои пальцы веером и, не отрывая взгляда, погружает их в свой рот. Медленно. Один за другим.
Его губы смыкаются, тёплые, влажные, и он облизывает — языком скользит по всей длине, от основания до кончиков, собирая мой вкус, как будто это самое изысканное лакомство. Я вздрагиваю всем телом, потому что это... это слишком интимно, слишком грязно. Он посасывает, слегка прикусывая зубами, и я чувствую вибрацию его горла, когда он тихо рычит от удовольствия.
Мои ноги инстинктивно сжимаются, но он второй рукой всё ещё держит их раздвинутыми, прижатыми к подлокотникам, не давая сомкнуться. Теперь я стону в голос, потому что это ощущение отдаётся эхом во мне, как будто он лижет не пальцы, а прямо там, внизу.
Его глаза не отрываются от моих — тёмные, голодные, полные контроля. Он наслаждается этим: моим вкусом, моим беспомощным возбуждением, тем, как я корчусь в кресле, не в силах остановить его. Когда он наконец выпускает мои пальцы — мокрые теперь от его слюны, смешанной с моим соком, — я едва дышу. Рука падает мне на колено, дрожащая, бесполезная.
— Вкусно, — шепчет он хрипло, облизывая губы. — Как и ожидал.
Я хочу сказать что-то резкое, хочу ударить, но слова застревают в горле. А он... он вдруг опускается передо мной на колени. Прямо на ковёр, между моих раздвинутых ног. Этот мужчина — Кирилл Ракитин, тот, кто привык командовать мирами, — на коленях.
Он смотрит на меня снизу вверх, но взгляд такой, что я чувствую себя маленькой, обнажённой, полностью в его власти. Руки ложатся на мои бёдра, пальцы впиваются в кожу, раздвигают ещё шире, и я чувствую его дыхание — горячее, близкое — на внутренней стороне бедра.
— Теперь моя очередь, — бормочет он, и его губы касаются меня там, где всё горит. Сначала мягко, почти нежно — лизнул, как котёнок молоко, собирая влагу. Я выгибаюсь, хватаясь за подлокотники, ногти впиваются в обивку. Но он не спешит: облизывает медленно, языком проводит по губам, по клитору, посасывает его, как только что мои пальцы, и я кричу — не сдерживаюсь, потому что это слишком, слишком хорошо. Его руки держат меня крепко, не давая сдвинуться, а рот работает безжалостно: входит языком внутрь, вылизывает, сосёт, прикусывает — ритм то медленный, то быстрый, доводя меня до грани, но не давая перешагнуть.
— Пожалуйста... — вырывается у меня, слёзы на глазах. — Кирилл... дай...
Он отрывается на секунду, смотрит.
— Нет, — шепчет с улыбкой. — Ещё не время. Ты кончишь, когда скажу.
И продолжает — теперь жёстче, добавляя пальцы: один, два, три сразу, растягивая меня, двигая в такт языку. Я корчусь, стону, умоляю, но он не останавливается, доводит до пика и снова отстраняется, оставляя меня на краю. Это пытка. Это рай. Это он — полностью владеющий мной.
Наконец, когда я уже не могу, когда слёзы текут по щекам, он рычит: