Обретая дом
Шрифт:
— Скажи мне, детка. Пожалуйста.
Я настороженно оглядываюсь. Не вернулся ли мужчина с лодки? Не был ли он всё-таки Ральфом Бомонтом?
Обри поднимает голову и всхлипывает: — Я не знаю, как с этим справляться.
— С чем? С тем, чтобы нянчиться со мной? Потому что у тебя отлично получается. Более того...
— Мне всего двадцать четыре! — вскрикивает она, её тёмные глаза обрамлены слезами. — Меньше месяца назад я потеряла лучшую подругу всей жизни, а теперь внезапно должна быть матерью-одиночкой на
Я глажу её по спине.
— Всё хорошо, детка. Ты справляешься.
— Я притворяюсь! Я не знаю, что делаю, Калеб!
— Сделай глубокий вдох. Дыши, Обри. Ты звезда.
Обри икает и вытирает глаза.
— Мне снова приснился кошмар про Клаудию. Самый страшный из всех. Она умоляла меня не позволить отцу забрать Рейн и сделать с ней то же самое, что он сделал с Клаудией в детстве.
У меня замирает сердце. Обри рассказывала, что Ральф избивал мать Клаудии. Но о том, что он бил саму Клаудию, она не говорила.
— Ральф бил Клаудию?
Ноздри Обри расширяются.
— Он делал с ней кое-что хуже. Самое худшее. Снова и снова. С тех пор, как ей было лет девять или десять.
У меня сводит желудок. — Господи Иисусе…
— Клаудия призналась мне, когда нам было по двенадцать. Но сказала, что он убьёт её и мать, если я кому-нибудь расскажу. Я так и не рассказала. А теперь её нет, и мне придётся жить с этой ошибкой всю оставшуюся жизнь.
Она вытирает глаза.
— Мои родители помогли бы Клаудии и её маме, если бы я была достаточно умна, чтобы сказать правду.
— Ты была ребёнком.
Обри качает головой.
— Ральф внушил Клаудии, что ей никто не поверит, потому что он полицейский. И она поверила. И я тоже. А теперь, будучи взрослой, я ясно вижу, что мы просто сыграли ему на руку.
Она закрывает лицо руками.
— И теперь, из-за меня, на слушании будет моё слово против его, потому что Клаудии нет рядом, чтобы сказать судье правду. И я не знаю, хватит ли моего слова, чтобы защитить Рейн.
Я осторожно убираю её руки от лица и смотрю ей в глаза — глубокие, измученные.
— Я не позволю Ральфу забрать её. Дыши, детка. Вот так. Всё будет хорошо.
Когда подбородок Обри начинает дрожать, я снова раскрываю объятия, и на этот раз она падает в них и позволяет мне держать её, пока она рыдает несколько минут подряд.
Когда она немного успокаивается, говорит:
— Когда я переехала к Клаудии в Сиэтл, мы впервые по-настоящему всё обсудили как взрослые. Она уже ходила к терапевту, у неё было много прорывов, связанных с детством и насилием. Она даже собиралась набраться смелости и заявить на отца в полиции Сиэтла. Но теперь у неё никогда не будет такого шанса.
— Бедная Клаудия.
— Она была потрясающей, Калеб. Лучшей матерью для Рейн. Лучшей подругой для меня. Я так хотела бы, чтобы ты знал её настоящую. Она была гораздо больше,
У меня сердце колотится, будто по нему бьют барабанными палочками.
— Если бы она приняла моё предложение прилететь с Рейн ко мне в Лос-Анджелес, я бы смог...
— Что? — Обри потрясена. — Ты этого не говорил.
— Я… да. Я предложил оплатить перелёт Клаудии и Рейн ко мне домой, в ЛА.
— Когда?
— Примерно через шесть месяцев после рождения Рейн. Я написал Клаудии напрямую, не через адвокатов, умолял привезти ребёнка ко мне в Санта-Монику. Рассказал о диагнозе моей матери, объяснил, что времени мало. Но Клаудия отказала.
— Ты уверен? Может...
— Её точные слова были: «Отъебись».
Обри ахает. — Я не верю.
— Письмо у меня сохранилось.
— Но… — Обри трёт лоб. — Я тогда уже жила с Клаудией, и она рассказывала мне всё. Она постоянно говорила о тебе и о том, как жаль, что «мудацкий донор спермы» не проявляет никакого интереса к своей прекрасной дочери. Почему она говорила это мне, но даже не упомянула, что ты звал их к себе?
— Возможно, ей было стыдно признаться, что она меня отшила.
Обри явно не убеждена. — Можно увидеть её письмо?
— Конечно.
Пока я ищу, Обри тихо говорит: — Почему, чёрт возьми, Клаудия отказалась от возможности приехать к тебе домой? Я бы подумала, что она была бы в восторге от этого. Ты всегда был её селебрити-крашем — даже после того, как она переспала с тобой.
Она смотрит на озеро.
— Клаудия была очень сострадательным человеком. Именно поэтому она хотела стать медсестрой.
Потом снова поворачивается ко мне.
— Уверена, она бы согласилась, хотя бы из-за ситуации с твоей мамой.
— Она не хотела, чтобы я присутствовал в жизни её ребёнка, помнишь?
— Потому что ты потребовал, чтобы она сделала аборт! А когда она сказала «нет», ты совершенно ясно дал ей понять, что не хочешь иметь ничего общего с ребёнком. Так что, конечно, она согласилась, что так будет лучше. Но поверь мне: если бы она хоть на секунду подумала, что ты передумал, или что есть хотя бы шанс, что ты передумаешь, Клаудия бы села на первый же рейс в Лос-Анджелес.
Теперь я понимаю, что Обри хочет видеть свою лучшую подругу почти святой. Это объяснимо, учитывая её ранний уход из жизни. Но когда она увидит нашу переписку, думаю, она поймёт, что Клаудия была не такой уж идеальной, как ей кажется.
— Вот, — говорю я, найдя письма, и протягиваю Обри телефон.
Долгую минуту Обри смотрит на экран со слезами в глазах. Когда она наконец поднимает взгляд, она бледная. Как будто увидела призрака.
— Клаудия не могла хотеть написать тебе такой ответ. Я не знаю, повлияли ли на неё её мать или парень, но та Клаудия, которую я знала, никогда бы не отправила такое сообщение. По крайней мере, она бы позволила твоей маме встретиться с Рейн. В этом я уверена.