Обретая дом
Шрифт:
Мой язык находит её, и каждый нерв простреливает электричеством. Она сладкая на вкус. Мёд с ванилью. Её губы мягкие и жадные. Кожа под моими пальцами — тёплая, гладкая.
Наш поцелуй как атомная бомба. Всепоглощающая дрожь, выбивающая почву из-под ног и сжигающая последние остатки самоконтроля. Я зарываюсь пальцами в её мягкие волосы, углубляя поцелуй, и она отвечает тем же, сжимая мои волосы на затылке.
Рука Обри находит мой твёрдый член, и я громко стону от её неожиданного прикосновения — жадного, чёрт возьми, восхитительного прикосновения,
— Рейн через коридор, — напоминает она, тяжело дыша.
Это заводит ещё сильнее. Напоминание о том, что нам нельзя. Что Обри — запрет для меня. Контрабанда. Запретная киска — как мы с друзьями называем любой запрещённый плод. Она пришла ко мне вопреки здравому смыслу. Потому что не смогла держаться подальше. Не смогла устоять передо мной так же, как я не могу устоять перед ней.
— У тебя есть презерватив? — сквозь зубы спрашивает Обри.
— Купил упаковку в Биллингсе, — признаюсь я, ухмыляясь, как акула. — Пока ты ходила за ночными трусиками.
— Самоуверенный ублюдок, — шепчет она, прижимаясь к моей болезненно твёрдой выпуклости. Но по выражению её лица ясно: она чертовски рада, что я был самоуверенным.
— Скоро надену, — говорю я. — Но сначала я должен попробовать запретную киску.
— Запретную?
Я не объясняю.
Я укладываю её на спину и срываю с неё трусики, как голодный мужик разворачивает чизбургер, и меня прошибает дрожью, когда передо мной открывается вся её сладость. Я мечтал лизать эту киску. Трахать её. Дрочил, представляя, как она сидит у меня на лице и кончает. И вот теперь она моя — и ещё горячее, чем в моих фантазиях.
Слюна наполняет рот, я раздвигаю её бёдра, раскрывая её перед собой, как распускающийся цветок, и стону слишком громко.
— Тише, — шепчет Обри, задыхаясь от ожидания.
Я уже пьян от похоти. Ласкаю её снаружи, отчаянно желая лизнуть, попробовать, трахнуть, присвоить. Обри извивается и стонет от моего прикосновения.
— И кто тут говорил «потише»? — дразню я.
— Пошёл ты.
Мы смеёмся.
Я ласкаю её одной рукой, другой сжимаю её идеальную грудь. И когда больше не могу сопротивляться, беру её напряжённый сосок в рот, заставляя Обри потерять рассудок.
Я ввожу в неё два пальца, и мой член дёргается от осознания, что она уже готова для меня. Мокрая, тёплая. Сначала — трапеза.
С глухим стоном я устраиваюсь между её ног и жадно целую и лижу чувствительную кожу вокруг её центра, избегая самой точки, скользя пальцами внутрь и наружу. Когда она почти на вершине, я меняю тактику. Я добираюсь до неё. Мой язык работает по набухшему, розовому бугорку, пальцы точно находят её точку.
Она срывается мгновенно. Буквально через десять секунд она стонет так громко и мучительно, что теперь уже я напоминаю ей про Рейн за стеной — всерьёз, не в шутку.
Когда ещё один стон вырывается из неё, Обри пискнув хватает подушку и прижимает её к лицу. А я
Я пьян. Одурманен. Как в хлам, сильнее, чем от любых веществ. Месяцами я тосковал по виски, текиле, траве. Даже снился кокаин. А оказалось есть нечто куда лучшее. Обри. Чёртова. Кэпшоу.
Язык и борода в её соках, глаза закатываются, когда она впивается ногтями мне в плечи, выгибается и кончает так, что это вибрирует у меня во рту.
Я срываю подушку — хочу видеть её лицо в момент оргазма. И это зрелище превосходит все фантазии.
Боже мой, освещённое лунным светом лицо Обри в момент оргазма — это произведение искусства. Самое прекрасное, что я когда-либо видел в жизни, и ещё более особенное от осознания того, что она кончает для меня. Из-за меня. Потому что она пришла ко мне — вопреки здравому смыслу. Я всегда думал, что барабанить перед тысячами обожающих фанатов это высший кайф. Но потом появилась Обри и доказала, что я был чертовски неправ. Вот это. Вот это и есть настоящий кайф.
Когда стоны Обри затихают, я переворачиваю её вспотевшее тело на бок и делаю то, что давно хотел: кусаю её за задницу. Не сильно, просто лёгкий укус. Достаточный, чтобы она ахнула от неожиданности, чтобы пометить её задницу как мою, чтобы она захихикала и выдохнула.
Я одичал.
Теряю, блять, рассудок.
Я хватаю презерватив с тумбочки, с рекордной скоростью натягиваю его и возвращаюсь к обнажённому, расслабленному телу Обри на моей кровати. С дрожащим выдохом я нависаю над ней, кладу её икры себе на плечи и вхожу в неё до конца.
Когда моё тело заполняет Обри, мы оба стонем от этого восхитительного ощущения и сталкиваемся в жадном, глубоком поцелуе, пока я начинаю двигаться. Я трахаю её, не сдерживаясь. Глубоко. Так, что при каждом толчке мои яйца прижимаются к её телу. Она будто божественно создана для меня. Специально под меня. Она, блять, идеальна.
Наши тела синхронизируются в хриплом, безумном ритме, и вскоре мы оба теряем голову. Поджигаем простыни, серп луны и мерцающее озеро за окном моей спальни. Мы движемся как одно целое. Мы в потоке.
Я и представить не мог, что снова когда-нибудь захочу кого-то вот так. В последний, и единственный раз, это было пятнадцать лет назад, когда я был глупым, эгоистичным пацаном. Идиотом, который не понимал, насколько это редкое чувство. Насколько драгоценное. Я думал, что это будет происходить снова и снова на протяжении всей жизни — так же легко, как щёлкнуть пальцами или заказать рум-сервис. Мне казалось, что так будет всегда, просто потому что мне однажды повезло, и я наугад, сам того не осознавая, вляпался в настоящую любовь — слишком рано и вопреки всему. Но когда я больше не смог почувствовать ничего подобного, даже близко, и годы тянулись один за другим, я смирился со своей судьбой. Для Калеба больше никакой любви. Никогда.