Обретая дом
Шрифт:
— Да! — кричит Рейн, хотя она ни черта не понимает из того, что это вообще значит.
Когда песня заканчивается, Рейн подпрыгивает у Калеба на коленях и вопит: — Ещё!
— Ещё? — с восторгом переспрашивает Калеб. — Ладно, красотка. Ты тут главная. Сыграем нашу песню ещё раз.
Рейн радостно визжит.
— Только теперь, раз ты уже разогрелась, давай по-настоящему отрывайся, хорошо? Не сдерживайся.
Он нажимает кнопку, и та же самая песня начинается снова, за которой следует очередная порция поощрений
— Вот так, — говорит он. — Почувствуй музыку душой. Пусть она тебя ведёт.
— Музыка её определённо ведёт, — шучу я. Судя по всему, Рейн колотит палочкой как попало. Абсолютно не в ритм. Но старается она изо всех сил.
— Вот именно, — с гордостью говорит Калеб. — Чёртов гений.
— Хороший гений, — поправляю я. — Блинский. Чудесный. Офигенный.
— А, точно. Прости, — морщится Калеб, и это заставляет меня хихикнуть.
В конце концов песня во второй раз подходит к финалу, и вокалист начинает повторять припев о неожиданной любви, которую он обрёл. И, слушая его, я вдруг понимаю: я чувствую ровно то, о чём он поёт. Любовь. К Рейн. К Клаудии. К моим родителям. И к Калебу тоже. За те очевидные усилия, которые он прилагает сегодня. За неожиданную нежность и гордость, с которыми он смотрит на Рейн. И больше всего — за письмо, которое он отправил моей любимой Клаудии, умоляя позволить ему встретиться с дочерью всего через несколько месяцев после её рождения.
Никто не идеален. Он облажался. Сильно. Но теперь я знаю: по крайней мере он попытался исправить свою ошибку — гораздо раньше, чем я думала. Не потому, что Рейн осталась сиротой. Не потому, что получил официальное требование от Ральфа Бомонта. Не ради экономии тридцати тысяч в месяц. А просто потому, что отчаянно хотел исправить прошлое и построить отношения со своей малышкой.
Если уж быть честной, я не влюбляюсь в Калеба прямо сейчас. Конечно нет. Я просто чувствую к нему любовь, благодаря нашей общей любви к Рейн. Мне важно помнить об этом, чтобы не спутать захлестнувшие меня чувства с чем-то другим. Да, я отчаянно хочу поцеловать Калеба. И да — сорвать с него одежду и заставить его снова простонать моё имя, только в этот раз мне в ухо. Но факт остаётся фактом...
— Смотри, тётя Обби! — зовёт Рейн, вырывая меня из похотливых мыслей. — Я играю на барабанах с папочкой!
Я прочищаю горло, надеясь, что мои мысли не написаны у меня на лице.
— Да, это так. У тебя отлично получается!
— Конечно. Она же моя, — говорит Калеб.
Я едва могу на него смотреть. Желание слишком сильное.
— Рейни, ты знала, что твой папа — один из самых известных барабанщиков в мире?
Рейн ахает, её голубые глаза распахиваются. — Правда?
— Люди платят большие деньги, чтобы посмотреть, как твой папа играет на барабанах.
Рейн
Мы с Калебом одновременно смеемся.
— Не переживай, Кексик, — говорит Калеб. — У тебя пожизненный пропуск за кулисы.
Пока Рейн пытается переварить этот словесный винегрет, мой взгляд встречается с взглядом Калеба. Было бы глупо позволить себе влюбиться в такого человека, как он. Он прямо сказал, что не умеет любить. Он всех подводит. Он изменил своей единственной девушке.
И всё же, сидя здесь сейчас, я не могу отрицать очевидное: я безнадёжно влюбляюсь в этого мужчину — глупо это или нет.
Глава 20. Калеб
— Обри.
Я не могу удержаться и снова, и снова стону её имя — громко, пока моя рука работает над пульсирующим членом. И на этот раз это не уловка, чтобы заставить Обри прийти ко мне. Я уже принял, что этого не случится. Это непроизвольная молитва вселенной — смилостивиться над моим ноющим членом и болезненно тяжёлыми яйцами.
Во всём, что связано с Обри, есть что-то возбуждающее. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Даже словесные порки, которые она раздаёт с такой виртуозностью. Всегда, к слову, заслуженно. Чёрт возьми, что бы эта женщина ни сказала и ни сделала — она разжигает во мне лесной пожар. Такой, который невозможно потушить, как бы я ни старался. В присутствии Обри я сгусток пламени. Стоит мне лишь подумать о том, как мой член глубоко внутри неё, и я воспламеняюсь. А думаю я об этом часто. По кругу.
Господи, помоги мне, эта женщина — чистый бензин. Топливо для моего бешеного огня.
Я снова стону имя Обри, когда удовольствие закручивается спиралью и грозит поглотить меня целиком. И вдруг, без предупреждения, дверь спальни распахивается, и Обри словно по волшебству появляется в дверном проёме. Только на этот раз, она не разворачивается и не убегает. Она идёт ко мне, тяжело дыша, будто у неё горят волосы, а я — прохладное озеро, в которое она собирается нырнуть, чтобы спастись.
— Я пришла взять эту работу на себя, — бормочет она, не сводя тёмных глаз с моего члена. — Если ты позволишь.
Я сплю? Я умер?
— Да, — выдыхаю я, ликуя от осознания, что это очень, очень реально.
Она стягивает с себя верх на ходу, открывая самую прекрасную, самую упругую грудь, которую я когда-либо видел. К тому моменту, как она добирается до моей кровати, её футболка уже на полу, а моя похоть — это костёр, пожирающий весь кислород в комнате.
Я притягиваю её губы к своим, и это словно огненный взрыв. Поток пламени, обжигающий стены и подпаливающий потолок. Мои пальцы жадно впиваются в голую спину Обри, когда наши губы сталкиваются. Я ждал этого поцелуя десять жизней, пробирался через джунгли и карабкался по горам — и теперь каждая клетка моего тела, каждая капля крови взрывается жгучим желанием, облегчением и эйфорией.