Обретая дом

Лоурен Роу

Уперев маленькие ручки в бока и скорчив гримасу, точь-в-точь как у Клаудии, Рейн кричит:

— Я не пойду в дом Куби! Я останусь у бабушки и Поп-Попа!

— Я буду с тобой, — ласково воркую я. — Я даже буду спать с тобой там, как мы всегда делаем здесь. А утром мы покормим уточек.

Папа подключается: — Спорю, Калеб утром сделает тебе блинчики, как я всегда делаю.

— Конечно, — подтверждает Калеб.

— Нет, нет, нет! — вопит Рейн, её лицо становится красным, как свёкла. — Мама делает блинчики! Не Куби!

Чёрт.

Это катастрофа. Я закрываю лицо руками, чтобы Рейн не увидела слёз, жгущих мне глаза. Каждый раз, когда мне кажется, что горе этого бедного ребёнка понемногу отступает, происходит что-то подобное и напоминает: она потеряла весь свой чёртов мир, и от этого невозможно оправиться за пару недель.

Пока моё лицо всё ещё скрыто в ладонях, из другой части гостиной раздаётся отчётливый звуки — входная сетчатая дверь резко распахивается и с грохотом захлопывается.

Он не мог. Только не это.

Я поднимаю голову. Как и предполагалось. Калеб исчез. Чёрт побери.

— Ты справишься с ней? — шепчу я маме и вылетаю за дверь.

На улице я почти сразу замечаю своего беглеца — он мчится вверх по улице длинными, мощными шагами, его сильные ноги работают на полную, а мускулистые руки размахивают в такт бегу.

— Калеб! — ору я изо всех сил. — Ты не можешь никуда уходить без меня!

Калеб не останавливается. Более того, этот засранец ускоряется.

Стиснув зубы, я бегу за ним, но из-за разницы в росте и длине шага сократить дистанцию не могу.

— Калеб Баумгартен! — кричу я, срывая голос. — Если ты сейчас же не остановишься, я сегодня не подтвержу твою трезвость, и тебе придётся начинать всё сначала!

Калеб резко останавливается. Я тоже — держась за колющую боль в боку.

Он разворачивается примерно в сорока метрах от меня, тяжело дыша. И когда наши взгляды встречаются, он смотрит на меня так, будто это моя вина, что Рейн не хочет ехать с ним. С шумным выдохом он срывает с головы чёрную вязаную шапку, и его тёмно-русые волосы тут же взъерошиваются.

Чёрт.

Именно это слово он только что произнёс. Я не слышу его отсюда, но по губам всё ясно.

Я делаю жест рукой: иди сюда.

Он медлит. Хмурится. Пинает камень на дороге. Но в конце концов медленно направляется ко мне.

— Ты не можешь так делать, — резко говорю я, когда он подходит достаточно близко.

— Мне нужна была минута для себя, — огрызается он в ответ.

— Я не могу спускать с тебя глаз, если ты не в контролируемой обстановке. Иначе я не смогу подтвердить твою трезвость...

— Чёрт возьми, Обри. Да отстань ты уже, а?

Я вскидываю брови.

— Прости? Это ты умолял меня быть твоей нянькой, Калеб, кем я вообще не хотела быть. Так что можешь поискать кого-нибудь другого...

— Перестань дышать мне в затылок! Это вообще не про тебя. Мне просто нужна была грёбаная минута.

Я скрещиваю руки на груди.

—

Скажи-ка мне вот что. Как ты думаешь, бегство от Рейн поможет ей доверять тебе, или наоборот? М?

Калеб делает долгий, измождённый выдох. Его плечи опускаются. Он смотрит в небо.

— Почему она меня не любит? Сколько ещё мне нужно биться головой о чёртову стену?

У меня отвисает челюсть. — Ты сейчас серьёзно?

Он снова смотрит на меня жёстким, тяжёлым взглядом. Да. Он абсолютно, мать его, серьёзен.

— Ты этим занимаешься меньше сорока восьми часов, — раздражённо напоминаю я. — И уже готов сдаться?

— Я этого не говорил.

— Зато сказали твои поступки. А поступки говорят громче слов. Ты сбежал, когда стало трудно, Калеб. Снова.

— Я просто взял паузу.

— Называй как хочешь, но я увидела, как ты в очередной раз выбрал бросить Рейн.

Он фыркает.

— Отцы не могут брать паузы, когда им вздумается, Калеб. Иногда им приходится оставаться и быть взрослым в комнате — даже когда это бесит. Даже когда они чувствуют себя отвергнутыми. Даже когда они рок-звёзды, привыкшие к обожанию и бесконечному подхалимству.

Он фыркает снова и закатывает глаза.

— У неё была истерика, — продолжаю я. — Не только потому, что она скучает по Клаудии. Не только потому, что она тебя толком не знает. Не только потому, что она тебя проверяет. А потому, что она ещё не умеет регулировать свои эмоции. Потому что ей два года, и у неё не всегда есть слова, чтобы выразить свои большие чувства.

Он наконец начинает слушать, и я добавляю:

— Тебе будет приятно узнать, что истерики у неё бывают и со мной.

Он выглядит удивлённым. И, да — довольным.

— И если бы Клаудия была жива, истерики были бы и с ней, — я прищуриваюсь. — Ты спрашивал, что нужно? Последовательность. Упорство. Доказать Рейн, что ты не сбежишь, ни при каких обстоятельствах, сколько бы она ни кричала и ни проверяла тебя. Знаешь, чему ты её только что научил? «Когда мне страшно и грустно, Куби меня бросает». Это именно тот урок, который ты хотел ей сегодня преподать?

Пока я говорю, Калеб то и дело морщится, будто я вонзаю ему в грудь ледяную иглу. Но он молчит.

— Родительство — это «покажи, а не расскажи». Покажи Рейн, что она может тебе доверять, и она доверится. Может, не сегодня, но скоро. А если будешь убегать при первых трудностях — она не будет доверять тебе никогда. Продолжай в том же духе, и мне придётся сказать судье, что я не считаю тебя способным быть отцом. Что, наоборот, мне следует передать полную опеку.

Я не планировала раскрывать Калебу план Б. Я думала, если придётся менять стратегию на слушании, я просто огорошу его этим. Но сейчас я не могу придумать лучшего способа привести его в чувство, чем обозначить все возможные последствия его решений.