Шрифт:
Глава 1. Каллеб
Около полутора лет назад
Санта-Моника, Калифорния
Я переворачиваюсь на бок и выдыхаю в тишине своей спальни. Когда смена позы не помогает утихомирить бешеный поток мыслей, я снова переворачиваюсь и смотрю на часы на прикроватной тумбочке.
04:37.
Меньше, чем через три часа приедет моя сестра, и мы повезём маму на её первую химиотерапию. День будет долгим и лишённым сна. Хотя
Я снова ложусь на спину и пытаюсь позволить далёкому шуму океана убаюкать меня, но мысли продолжают закручиваться по тому же кругу, что и прошлой ночью. И позапрошлой. Только сегодня я снова думаю о своём ребёнке — шестимесячном малыше, который где-то там, возможно, в Сиэтле, а может, и нет. У меня сын или дочь? Как его (её) зовут? Похож(а) ли он(а) на меня? Я понимаю, что пока рано, но проявляются ли у него музыкальные способности?
Я снова переворачиваюсь на бок.
Ненавижу ощущать, будто похож на своего отца, человека, которым я поклялся никогда не стать. Конечно, я каждый месяц отправляю своему ребёнку огромные суммы, куда более щедрые, чем те, которые его мать смогла бы выбить через суд. Но факт остаётся фактом: меня нет в жизни ребёнка. Никогда не было. И хуже всего, что из-за моей собственной идиотской настойчивости во время переговоров мой ребёнок никогда не узнает, что его отец барабанщик Red Card Riot.
Когда год назад я через адвоката настоял на полной анонимности и конфиденциальности, я был уверен, что именно этого и хочу: ноль обязательств перед будущим ребёнком, кроме денежных переводов. Но когда малыш родился, а особенно после того, как мои близкие друзья Колин и Эми стали родителями всего на неделю позже, начали закрадываться сомнения. После диагноза моей матери эти сомнения превратились в сожаление. А сегодня, после того как я посмотрел видео, где шестимесячный Рокко впервые пробует яблочное пюре, сожаление снова трансформировалось. На этот раз в полноценное чувство вины и стыда.
Мой ребёнок уже пробовал яблочное пюре, как Рокко? Если да, были ли у него такие же смешные гримасы? На том видео Колин и Эми заливались смехом за кадром. Если бы я был рядом и увидел, как мой собственный ребёнок корчит рожицы в детском стульчике, смеялся бы я так же? Кажется, я не делал этого целую вечность.
А делал ли вообще?
Я сажусь в кровати и тру лицо. Я и представить не мог, что буду думать о таком, когда подписывал то соглашение с Клаудией Бомонт. Когда я впервые узнал о беременности, я её даже не вспомнил, пока мой адвокат не показал фотографию симпатичной блондинки-группи из Сиэтла, чтобы освежить мои пьяные воспоминания. К тому же Клаудия сказала, что не хочет моего участия, кроме алиментов, так почему мне было не согласиться?
Клаудия запросила пятнадцать тысяч долларов в месяц, и мой адвокат сказал, что это справедливо, потому что через суд она, скорее всего, получила бы больше. Но я предложил ей вдвое больше при двух условиях.
Первое — конфиденциальность.
Клаудия
Нет, требуя конфиденциальности в обмен на деньги, которых Клаудия не смогла бы добиться в суде, я на самом деле беспокоился о том, что моя мать и сестра узнают мой грязный секрет. Боже, я знал: если бы они когда-нибудь узнали, что я не только стал отцом, не сказав им, но и что хуже, решил не брать на себя ответственность, кроме финансовой, они бы меня не простили. А ещё они захотели бы выстроить настоящие отношения с ребёнком, что вынудило бы и меня сделать то же самое, а я эгоистично не хотел этого. По крайней мере, тогда мне так казалось.
Второе условие, которое я поставил Клаудии Бомонт, сначала вызвало сопротивление у моего адвоката, Полы: Клаудия никогда не должна была привозить ребёнка в свой родной город Прери-Спрингс, штат Монтана. По крайней мере, летом. Когда Пола показала мне фотографию Клаудии, я смутно вспомнил, как курил с ней косяк, то ли до секса, то ли после, и понял, что та симпатичная блондинка с нашего концерта в Сиэтле выросла в том же маленьком городке, что и моя мать. В том самом месте, где мой дед владел домиком на озере Люсиль.
Я знал, что здоровье деда ухудшается и что вскоре мама унаследует домик у озера, после чего, скорее всего, снова начнёт ездить в Прери-Спрингс летом, как мы делали, когда я был ребёнком. Поэтому я включил это условие, чтобы она никогда не столкнулась там с Клаудией и её ребёнком и не сложила два плюс два.
В итоге, к удивлению моего адвоката, Клаудия довольно быстро согласилась с обоими условиями без малейших возражений. Что касается Прери-Спрингс, она передала через своего адвоката:
— Меня это устраивает. Я и так не хочу туда ездить. Мой отец был монстром, десятилетиями работал там полицейским и до сих пор часто возвращается, чтобы навещать старых друзей.
Что она имела в виду, называя своего отца монстром? Я не стал спрашивать, у меня самого был такой же. Я просто подумал: «Добро пожаловать в клуб, Клаудия». И пошёл дальше. По крайней мере, на какое-то время. В ту ночь, когда я подписал соглашение, я выложился на сцене перед семьюдесятью тысячами человек и купался в их аплодисментах так, словно только что не совершил самый отвратительный и подлый поступок в своей жизни.
Тихий всхлип доносится в тёмную спальню и заставляет меня резко сесть. Это мама стонала от боли, как той ночью? Я встаю и крадусь по коридору, но, открыв дверь гостевой комнаты, вижу, что мама крепко спит. Я долго стою в дверях, глядя на неё. Убедившись, что с ней всё в порядке, я возвращаюсь в спальню, снова ложусь в постель и в очередной раз тщетно пытаюсь уснуть.
Не будь здесь мамы, я бы давно боролся с бессонницей проверенными способами: горсть жевательных конфет, жирный косяк, полбутылки «Джека».