Обретая дом
Шрифт:
До аварии Клаудии у Рейн отлично шёл процесс приучения к горшку — за исключением редких ночных промахов. Но после того, как меньше месяца назад её мир рухнул, бедняжка снова начала регулярно «попадать в аварии», так что теперь наша рутина включает напоминания и ночные подъёмы.
Пока Рейн занимается своими делами в ванной, я жду у двери с сарафаном и парой трусиков, чтобы она надела их после. Но когда она выходит, я говорю, что не слышала, как она мыла руки, и разворачиваю её обратно.
Когда с этим покончено, Рейн надевает
Я иду на кухню на звуки счастливых визгов Рейн. Ещё в коридоре её визг смешивается с восхитительным низким рокотом голоса Калеба — он что-то говорит, но я не могу разобрать что именно. Ясно одно: он в хорошем настроении. Секунду спустя начинает греметь та самая песня, которую Калеб включал вчера для Рейн, та, что называется “Fool in the Rain”.
Я захожу на кухню и вижу, как они вдвоём подпрыгивают под музыку, готовя завтрак.
Калеб поднимает взгляд и улыбается, заметив меня.
— Доброе утро, — бодро говорит он. — Как спалось, красавица?
— Ка-ра-савица! — эхом повторяет Рейн, и Калеб смеётся.
— Да, она такая, — зелёные глаза Калеба буквально сияют. — Очень-очень красивая.
Чёрт.
Я думала, что секс с Калебом выбьет его у меня из головы. Поможет мне наконец ему сопротивляться. Но не тут-то было. Сегодня он ещё горячее, чем вчера. Особенно когда называет меня «красавицей», танцуя с Рейн под офигенную песню.
— Я спала отлично, — кое-как выговариваю я. — Ну… те несколько часов, которые вообще спала.
Калеб усмехается, прекрасно зная, что именно он причина моего недосыпа.
Его невероятный рот. Эти талантливые пальцы. Этот неумолимый член. Всё это внезапно вспыхивает у меня в голове.
— А ты? — спрашиваю я. — Как ты спал?
Калеб закидывает в рот чернику и подмигивает.
— Обри Кэпшоу, могу честно сказать: прошлой ночью я спал лучше, чем когда-либо за всю свою чёртову жизнь.
— Лучше, чем когда-либо, блин.
— Ага. Блин. — его смех прокатывается по кухне. — Кстати, я сделал для тебя стопку черничных. — он указывает на тарелку с блинчиками. — Одна птичка сказала мне, что это твои любимые, тётя Обби.
— Птичка? — Рейн оглядывается.
— Птичка по имени Поп-Поп. Это шутка.
— Ой. — Рейн заливается смехом, а Калеб хихикает и тыкает её в живот. — Не волнуйся, Коротышка. Та же птичка сказала, что ты любишь блинчики с шоколадной крошкой. Я подождал, чтобы сделать их вместе с тобой.
— Это мои любимые, — подтверждает Рейн. — Самые чёртовы.
Я закрываю лицо ладонью, пока Калеб
— Видишь, как это работает? — поддразниваю я.
Но ему всё равно, он хохочет, ни капли не переживая, что научил Рейн плохому слову.
— Она всё впитывает, Калеб, — говорю я. Но как бы мне ни хотелось продолжить отчитывать его, я не могу. Его смех слишком милый. Слишком неотразимый. И вскоре я тоже смеюсь.
Когда мне наконец удаётся взять себя в руки, я добавляю: — Это смешно, признаю, но больше не ругайся при ней. Социальный работник будет беседовать с ней в ЛА перед слушанием, помнишь?
Улыбка Калеба меркнет. Реальность возвращается. Чёрт. Зачем я это сказала?
— Да, хорошо. Я буду осторожнее. — Калеб глубоко вздыхает и снова поворачивается к Рейн, сжав челюсть. — Готова теперь добавлять шоколадные крошки в миску?
— Готова! — в подтверждение своей готовности Рейн радостно трясёт попкой, и я инстинктивно дёргаюсь к ней, потому что она стоит на старом деревянном стуле. Но волноваться не о чем: при первом же движении Рейн её большой, сильный папа уже рядом — он обхватывает её мускулистой рукой и удерживает в безопасности.
Таю. Таю. Таю.
И чёрт. Чёрт. Чёрт.
Я чувствую себя точно так же, как вчера, когда Калеб держал Рейн у себя на коленях перед барабанной установкой. Как будто у меня в животе приземлилась стая белоголовых орланов и начала беспощадно махать крыльями. Как будто раздвигаются облака, льётся солнечный свет и вокруг вспыхивают радуги. Неужели этот идиотский восторг будет накрывать меня каждый раз, когда у Рейн и Калеба случается что-то милое? Если так — у меня проблемы. Потому что влюбляться в Калеба вообще не вариант. Ну серьёзно. Секс — это одно. Но возлагать реальные надежды на то, что этот мужчина станет партнёром на всю жизнь, совсем другое.
— Ладно, хватит мешать, шеф-повар вечеринок, — говорит Калеб. — Достаточно.
Всё ещё пританцовывая, Рейн внезапно поднимает деревянную ложку как часть своей «хореографии» — и, поскольку только что мешала ею тесто, нечаянно разбрасывает блинную массу по столешнице, шкафчику и полу.
— Ой, — морщится Рейн. — Я наделала грязь.
Она поднимает на Калеба свои большие голубые глаза, ожидая реакции. И к огромному облегчению и её, и моему — Калеб реагирует точно так же, как всегда реагировала Клаудия. Смехом и нежными объятиями.
— Ничего страшного, — воркует Калеб дочери. — Мы все совершаем ошибки. Даже я. Особенно я. Эй, Обби, подойдёшь и постоишь рядом с нашей девочкой, пока я возьму тряпку?
Наша девочка.
Почему эта формулировка так сильно меня задевает?
Сердце пускается в галоп — я подхожу к Рейн и удерживаю её на стуле, пока Калеб убирает беспорядок. Закончив, он шлёпает меня по заднице за спиной Рейн и говорит:
— Спасибо, Обби. Ты лучшая.
— Лу-у-учая! — эхом повторяет Рейн.