Обретая дом
Шрифт:
Из соседней комнаты, кухни, до меня доносится милый смешок. Значит, туда мне и дорога.
Остановившись в дверном проёме, я вижу отца, Калеба и Рейн — малышка стоит на стуле рядом с возвышающимся над ней Калебом, и вся троица с энтузиазмом готовит завтрак. Калеб присматривает за Рейн, которая что-то мешает в миске на столешнице, а папа, опираясь на один костыль, стоит у плиты и командует сковородой. Все трое стоят ко мне спиной, и я прислоняюсь плечом к косяку, впитывая эту трогательную картину.
— Я и не знал, что бананы можно разминать и добавлять прямо
— Так гораздо вкуснее, чем резать их и класть сверху, — отвечает папа. — Рейни любит именно так.
— Я лулю, — подтверждает Рейн.
— А я люблю тебя, — тут же парирует папа.
Я улыбаюсь. Это классическая папина фраза. Всякий раз, когда я говорила, что люблю что-то в этом мире — большое или маленькое, он всегда отвечал: «А я люблю тебя». Так приятно видеть, как мой отец дарит свою любовь ещё одной маленькой девочке. И знать, что Калеб наблюдает за ним и, надеюсь, перенимает лучшие отцовские приёмы.
— Вообще-то банановые панкейки — это у Рейни второй любимый вариант, — объясняет папа Калебу. Потом обращается к Рейн: — Скажи Куби, какие панкейки ты любишь больше всего, Рейни.
— С шоко-чипами! — гордо отвечает она, продолжая мешать содержимое своей пластиковой миски.
— Запомни это, Куби, — говорит папа. — Совсем скоро именно ты будешь отвечать за панкейки.
— Принял, — кивает Калеб. — В следующий раз мы купим побольше шоколадных капель.
Я снова улыбаюсь. Мы. Слово маленькое и, возможно, ничего не значащее. Но то, как Калеб его произнёс, заставляет меня подумать, что он смирился с реальностью: по крайней мере, ближайшие три недели, куда бы он ни шёл, он всегда будет «мы».
— Вкууусно, — мурлычет Рейн.
— Ой-ой, — говорит папа. — Ты что, попробовала тесто, хитрюга?
Рейн визжит от восторга, выдавая себя, и все трое разражаются счастливым смехом.
— Ладно, мой маленький chef de partie, — говорит папа, когда смех стихает. — Посмотрим, всё ли ты домешала. — Потом объясняет Калебу: — Это по-французски означает «кондитер».
Папа в юности работал в фастфуде и однажды решил, что каждому на кухне нужно выдать пафосный титул, как в дорогих французских ресторанах. С тех пор он щеголяет этой терминологией — без малейшего французского акцента.
— Готово? — спрашивает Рейн, с надеждой глядя на Калеба.
— Ага. Отличная работа. Так, подожди-ка… это что, дырка размером с палец? Подозрительно похоже на дырку от пальца Рейн!
Все снова заливаются смехом.
— Это я! — радостно объявляет Рейн, и все опять смеются.
Я хватаюсь за сердце. Есть ли в мире звук лучше детского смеха от души? Если есть, я его ещё не слышала.
— Ладно, команда, — говорит папа. — Теперь сделаем тесто с черникой. Бабушка и тётя Обби больше всего любят черничные панкейки.
— Ням, — бормочет Рейн.
— Правда? — удивляется папа. — Я думал, черника у тебя на третьем месте.
— Тетьем, —
— Но всё равно «ням»? — смеётся папа.
— Няяям, — с особым энтузиазмом отвечает Рейн, и они снова смеются вместе.
— А можешь показать три пальчика? — спрашивает папа.
У неё не получается, и Калеб мягко помогает, аккуратно переставляя её маленькие пальцы. Мелочь, знаю. Но то, как огромные татуированные руки Калеба осторожно направляют пальчики Рейн, заставляет моё сердце сбиться с ритма.
— Вот так, — воркует Калеб и ерошит её светлые волосы. — Ладно, шеф… э-э… party. — Он смотрит на папу. — Chef party?
— Chef de partie.
Калеб снова обращается к Рейн: — Держись крепко за стол, chef de partie, пока я достану чернику из холодильника. Держись, молодец.
Убедившись, что ладошки Рейн прижаты к столешнице, он поворачивается к холодильнику — и тут замечает меня в дверях, с руками на груди и блестящими глазами.
Он широко улыбается. Улыбка словно говорит: Ты видишь, как всё хорошо идёт?
Но прежде чем мы успеваем обменяться хоть словом, папа, стоя ко мне спиной и не отрываясь от сковороды, говорит Рейн нечто, что мгновенно приковывает всё моё внимание.
— Эй, Рейни, а ты знала, что Куби — твой папа?
У Калеба расширяются глаза, у меня отвисает челюсть. Чёрт. Я бы ни за что не стала так рано вводить эту тему. Кто знает, останется ли Калеб до суда через месяц, не говоря уже обо всей жизни. Папа вообще советовался с мамой? Она у нас школьный психолог. Та самая, кто читает книги по детской психологии и развитию. Именно она должна решать, когда и как Рейн узнает правду.
— Рейни… папа? — спрашивает Рейн, глядя на Калеба, который выглядит абсолютно потерянным.
— Ага, — беззаботно отвечает папа, всё ещё не оборачиваясь. — Калеб — папа Рейни, так же как я папа тёти Обби.
Чёрт. Если папа сейчас действует самовольно, без маминого одобрения, это может плохо кончиться.
— Пап, — выпаливаю я напряжённо. — Может, не стои...
— Доброе утро, Кексик! — радостно гремит папа. — Кофе готов, черничные панкейки на подходе. Мама всё ещё крутит педали?
— Да. Можно тебя на минутку? Наедине?
— Сейчас никак, милая. — Он указывает на сковороду. — Главный шеф команды не может облажаться на рабочем месте.
— Паппа, паппа, паппа! — поёт Рейн, тряся попкой и продолжая держаться за стол, как велено. Непонятно, просто ли это застрявшее в голове слово или она действительно обращается так к Калебу.
— Всё верно, — гладко подхватывает папа. — Куби — папа Рейни. — Он подмигивает Калебу, который застыл у открытого холодильника. — Эй, су-шеф! Это ты, Куби. Доставай чернику и закрывай дверь. Электричество денег стоит.