Возражение отклоняется
Шрифт:
— И да, Аня. Он просил передать дословно:«Передай Северьяновой — возражений не принимаю».
— Как будто меня спрашивали.
Я прихожу раньше, чтобы успеть пройти все круги: металлодетектор, обыск сумки, подпись в журнале, холодный взгляд конвоира, который явно знает, кто сидит за этой дверью, и всё равно делает вид, что просто выполняет работу. Меня проводят в комнату для свиданий с адвокатами. Здесь стол, два стула и камера в углу, которая,
Дверу за мной закрывают. Щёлчок замка звучит как «точка невозврата».
Он уже здесь.
Кирилл Ракитин сидит за столом, будто это не следственный изолятор, а его собственный кабинет. Рубашка белая, идеально выглажена (кто-то приносит ему вещи, и я даже не хочу знать, кто именно). Руки сложены перед собой.
Он поднимает глаза. Серые. Такие, что в них можно утонуть и не заметить, как тебя уже нет.
— Анна Игоревна, — говорит он спокойно, будто мы договаривались встретиться в кофейне, а не в изоляторе. — Рад, что вы всё-таки пришли.
Я ставлю папку на стол. Не сажусь сразу.
— Господин Ракитин, я ваш адвокат. С этого момента всё, что вы говорите, остаётся между нами. Но я предупреждаю сразу: я не терплю лжи. Ни от подзащитных, ни от кого-либо ещё.
Он слегка улыбается. Не насмешливо. Скорее — с интересом.
— Ложь — это когда говорят неправду, Анна Игоревна. А я предпочитаю просто не говорить всего. Это ведь не одно и то же?
Сажусь напротив. Открываю папку. Достаю фотографии. Двенадцать лиц. Двенадцать заявлений.
— Хорошо. Тогда начнём с фактов. Двенадцать эпизодов. Часть 131, часть 132 УК РФ. Срок — до пятнадцати лет. Доказательная база слабая: нет медицинских освидетельствований в первые сутки у половины, у двух — алиби, у одной — переписка, где она сама просит «ещё раз встретиться». Но двенадцать — это уже не случайность. Это система. И следствие это знает.
Он не отводит взгляда.
— Вы хотите сказать, что я маньяк?
— Я хочу сказать, что кто-то очень хочет, чтобы вас посадили. И этот кто-то вложил в это больше, чем просто желание справедливости.
Он наклоняется чуть ближе. Голос становится тише, но не шепотом. Уверенно.
— А вы умная. Я знал, что не ошибся. Скажите, Анна Игоревна, когда вы защищаете женщину, которую действительно изнасиловали… вы верите ей сразу? Или проверяете?
Я не моргаю.
— Я проверяю. Всегда.
— А если она врёт?
— Тогда она не моя клиентка.
Он кивает. Медленно.
— Значит, вы ещё не решили, буду ли я вашим клиентом.
— Пока — да.
Тишина. Он смотрит на меня так, будто видит не костюм, не узел волос, не холодный взгляд. Видит сквозь.
— Вы боитесь меня, — говорит он вдруг. Не вопрос. Утверждение.
— Я не боюсь людей, господин Ракитин. Я боюсь проигрывать дела.
— А если я скажу, что это дело вы выиграете обязательно?
—
Он откидывается на спинку стула. Улыбается уже открыто. Улыбка — не добрая и не злая. Просто — знающая.
— Ценой того, что вы перестанете врать себе. Вот и всё.
Я перелистываю страницу.
— Перейдём к делу. Завтра я подаю ходатайство об изменении меры пресечения. Залог. Сумма будет неприличная, но суд примет. Я знаю, кто ведёт дело. Знаю, кто давит. И знаю, кто может перестать давить, если правильно попросить.
Он поднимает бровь.
— Вы просите за меня?
— Я делаю свою работу.
— А если я скажу, что хочу выйти не завтра, а сегодня?
Я смотрю на него прямо.
— Тогда я скажу, что это невозможно. Даже вы не можете всё.
Он встаёт. Подходит ближе. Не вплотную. На расстоянии одного шага. Я не отодвигаюсь.
— А если я скажу, что уже всё сделано?
Молчу. Он наклоняется — медленно, не угрожающе. Голос — почти рядом с моим ухом:
— Проверьте телефон, Анна Игоревна.
Я достаю телефон. Новое сообщение. От Василия Викторовича.
«Залог внесён. 500 млн. Решение суда через час. Готовьте клиента к выходу.»
Я поднимаю глаза. Он уже вернулся за стол. Сидит, как будто ничего не было.
— Вы… как?
— Я же сказал. Возражений не принимаю.
Он встаёт, подходит к двери. Стучит два раза. Замок открывается мгновенно. Конвоир даже не смотрит в нашу сторону.
Перед тем как выйти, он оборачивается:
— До завтра, Анна Игоревна. И да… спасибо, что пришли. Я знал, что вы не откажетесь.
Дверь закрывается.
Я остаюсь одна в кабинете.
Впервые за много лет я не понимаю, кто кого только что нанял.
Впервые за мою практику в зале рассматривают вопрос об изменении меры пресечения, а сам подзащитный отсутствует.
По закону это допустимо: если обвиняемый уже дал согласие на рассмотрение без его участия и если мера не связана с лишением свободы навсегда, суд может обойтись без конвоя.
Но все в зале знают: так не бывает.
Так бывает только когда кто-то очень сильно хочет, чтобы «так было».
Судья — Елена Сергеевна Ковалева, женщина, которую я лично вытаскивала из одного очень некрасивого дела пять лет назад (тогда её муж попался на взятке, а я сделала так, что дело «рассыпалось по техническим причинам»). С тех пор она мне должна. И она это помнит.
Гособвинитель — тот же амбициозный мальчик, что пытался меня утопить по Громову неделю назад. Сейчас он бледнее обычного. Видно, что ему звонили. Очень сверху.
Я встаю.
— Ваша честь, защита поддерживает ходатайство об изменении меры пресечения на залог в размере пятисот миллионов рублей. Сумма уже внесена на депозит суда, квитанция прилагается.