Возражение отклоняется
Шрифт:
Я поднимаю глаза.
— В двадцать шесть решила, что адвокату иногда полезно уметь защищаться самой. Записалась на курсы, отстреляла норматив на «отлично», даже собрала документы на разрешение. А потом… дела, суды, командировки. Времени не хватило сдать финальный экзамен в ЛРР. И как-то забросила. Уже семь лет не держала ничего в руках.
Кирилл кивает, подходит ближе, но не обнимает, просто стоит рядом, скрестив руки на груди.
— Значит, всё помнишь.
— Мышцы помнят, — поправляю я и встаю
Ноги на ширине плеч, левая чуть впереди, хват крепкий, локти не до конца выпрямлены.
Прицеливаюсь.
Дышу.
Первый выстрел — в «десятку» чуть левее центра.
Второй — точно в центр.
Третий, четвёртый, пятый — группировка меньше спичечного коробка.
Магазин пуст. Я опускаю оружие, ставлю на предохранитель, кладу на стол.
Тишина.
Кирилл стоит всё там же, смотрит на мишень, потом на меня.
— Ты не просто стреляла, Ань. Ты стреляла так, будто каждый день тренируешься.
— У меня хорошая мышечная память, — пожимаю плечами. — И злость хорошо фокусирует.
Он подходит, берёт со стола второй Глок, взводит, протягивает мне рукояткой вперёд.
— Тогда давай без меня. Сама.
Я поднимаю оружие. Не на мишень. На него. Прямо в центр груди.
Он не дёргается. Только уголок рта поднимается в знакомой ухмылке.
Тишина. Только гул вентиляции и моё дыхание.
Сзади щёлкает дверь, врываются четверо. Автоматы на изготовку, красные точки пляшут на моей груди, на лице, на голове.
Я не шевелюсь. Палец на спусковом крючке, два килограмма давления, и всё кончится.
Кирилл поднимает ладонь в их сторону, не поворачиваясь.
— Если направила оружие, значит стреляй.
Охрана замирает.
Я не опускаю ствол.
— Скажи мне одну вещь, — голос мой ровный, будто мы пьём кофе на кухне. — Если я сейчас нажму, ты правда умрёшь? Или у тебя и на этот случай есть план Б?
Улыбается.
— У меня всегда есть план Б, Ань. Но если ты нажмёшь, я умру счастливым. Потому что это будешь ты.
Красные точки всё ещё на мне. Я чувствую их кожей.
— Пусть уйдут, — говорю ему, не отрывая взгляда.
Он кивает, едва заметно.
Дверь за ними закрывается. Щёлчок.
Мы одни.
— Ещё вопрос, — шепчу. — Ты правда никогда меня не отпустишь? Даже если я попрошу?
— Никогда, — отвечает тихо. — Но ты ведь и не попросишь. Ты просто ещё не поняла, что тебе это уже не нужно.
— Никогда, — отвечает он тихо, не отводя глаз. — Но ты ведь и не попросишь. Ты просто ещё не поняла, что тебе это уже не нужно.
Я медленно качаю головой.
— Я не хочу.
— Тогда чего ты ждёшь, Ань? — его голос становится ниже, почти ласковый. — Стреляй.
Дыхание сбивается. Я делаю глубокий вдох, задерживаю, выдыхаю медленно, как на курсах учили. Палец на
— Мы оба знаем: если я сейчас нажму, мне отсюда живой не выйти.
Его лицо мгновенно теряет всякую улыбку. Глаза темнеют, челюсть сжимается. Он не отводит взгляда от меня, но говорит уже не мне — в пустоту, чётко и жёстко:
— Меня слышно?
Из динамика под потолком тут же отвечает спокойный мужской голос:
— Да, Кирилл Андреевич.
— Что бы ни случилось дальше — девушку не трогать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Если я останусь лежать здесь — прибраться и забыть. Ей — свободный выход. Навсегда. Это приказ. Ясно?
Пауза в секунду.
— Ясно, — отзывается голос из динамика и замолкает.
Кирилл не сводит с меня глаз. Ни капли страха. Только тёмное, почти нежное внимание.
— Никто тебя не тронет, — повторяет он тихо, и в его голосе звучит почти гипнотическая нежность. — Делай выбор, малышка. Чего ты хочешь? Чего боишься?
Я сглатываю, чувствуя, как внутри разгорается странное, пугающее пламя. Голос дрожит, но слова выходят чётко, будто сами рвутся наружу:
— Боюсь тебя. И… и я хочу убить тебя. Хочу так сильно, что это сводит с ума. Не знаю, за что, но хочу.
Он улыбается — медленно, почти ласково, и от этой улыбки по спине пробегает ледяной огонь.
— Тогда сделай это. Я разрешаю.
Палец сам нажимает на курок.
Выстрел.
Громкий, резкий, отдача бьёт в ладонь, но я не чувствую боли — только дикое, опьяняющее возбуждение. Пуля проходит в сантиметре от его левого плеча, цепляет кожу, оставляет тонкую красную полосу.
Он не вздрагивает. Только смотрит на меня — и в его взгляде столько восторга, столько необузданной страсти, что у меня перехватывает дыхание.
А потом он бросается ко мне.
Хватает меня за запястье, вырывает пистолет из рук и швыряет его на пол, как ненужную игрушку. Звук металла о бетон эхом отдается в подвале, но я не слышу ничего, кроме собственного пульса в ушах — громкого, бешеного. Его плечо кровит, тонкая струйка стекает по коже, но он даже не замечает. Глаза горят — не злостью, а чистым, первобытным голодом.
Я отступаю на шаг, но он уже на мне: одной рукой хватает за волосы у затылка, рывком запрокидывает голову назад, другой — рвет рубашку на груди. Кнопки летят в стороны, ткань трещит, обнажая кожу. Я чувствую холод воздуха на груди, но внутри — пожар. Я не сопротивляюсь. Не кричу. Вместо этого мои пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу, оставляя красные борозды. Кровь из его раны пачкает мою ладонь, и от этого запаха — металлического, соленого — у меня кружится голова.
— Ты моя, — рычит он в мои губы, не целуя, а кусая, впиваясь зубами в нижнюю губу до боли, до вкуса крови.