Возражение отклоняется
Шрифт:
Я стону — не от боли, а от того, как это заводит. Мои бедра сами толкаются вперед, прижимаясь к нему, чувствуя твердость под джинсами. Я хочу этого. Хочу так сильно, что это пугает и опьяняет одновременно. Это не нежность, не любовь — это звериный инстинкт, который я прятала годами под костюмами и холодным взглядом. Он разбудил его одним выстрелом, одним взглядом.
Он толкает меня спиной к стене — грубо, без церемоний. Бетон холодит кожу сквозь разорванную рубашку, но я не чувствую холода. Только его руки — везде. Одна ладонь сжимает грудь,
Я помогаю — выгибаюсь, сбрасываю обувь, пинаю в сторону. Ноги дрожат, но не от страха. От желания.
— Давай, — шепчу я, хватая его за волосы, притягивая к себе. — Трахни меня. Как хотел.
Его глаза вспыхивают. Он рычит что-то нечленораздельное, хватает меня за бедра, поднимает, прижимает к стене. Мои ноги сами обвиваются вокруг его талии.
Он не тратит времени на прелюдии — просто расстегивает джинсы одной рукой, высвобождает себя и входит одним толчком. Глубоко. Резко. До упора.
Я кричу — не от боли, хотя она есть, а от того, как это заполняет меня полностью, разрывает изнутри. Он не дает времени привыкнуть: сразу начинает двигаться — быстро, жестко, каждый толчок как удар, как наказание и награда одновременно. Стена трясется за спиной, мои плечи трутся о бетон, оставляя ссадины.
Его дыхание — хриплое, прерывистое — у моего уха. Запах пота, крови, секса.
— Кончи, — цедит сквозь зубы, кусая меня за шею. — Кончи для меня, Ань. Сейчас.
Я не сопротивляюсь. Не могу. Оргазм накатывает волной — дикий, неконтролируемый, как цунами. Я выгибаюсь, кричу его имя, тело трясется, мышцы сжимаются вокруг него. Он не останавливается — продолжает вбиваться в меня, продлевая это, пока я не начинаю всхлипывать от переизбытка ощущений. Только тогда он позволяет себе — рычит, впивается пальцами в мои бедра до синяков и кончает внутри, заполняя меня полностью.
Мы замираем — тяжелое дыхание, пот стекает по спинам, тела прижаты друг к другу. Он не отпускает меня сразу — держит, пока ноги не перестают дрожать, потом медленно опускает на пол. Я стою, опираясь на стену, ноги подкашиваются. Он смотрит на меня — глаза все еще темные, но в них теперь что-то новое. Нежность? Гордость?
— Промазала — говорит тихо, проводя пальцем по моей щеке.
— Уверен?
Я поднимаю руку, медленно провожу ладонью по его плечу, там, где пуля лишь оцарапала кожу. Потом скольжу пальцами выше, к шее, к тому месту, где под челюстью бьётся его пульс — быстрый, горячий, живой.
Он не шевелится. Только грудь поднимается чуть чаще.
— Как я смогу тебя посадить если убью?
Его глаза сужаются, но уголок рта дёргается в едва заметной ухмылке.
— Я буду этого ждать малышка.
Глава 20. Кирилл
— Кирилл Андреевич, к вам Алексей Петрович Громов, — говорит Валерия, моя секретарша.
Я откидываюсь на спинку
— Пусть войдёт.
Девушка кивает и исчезает. Дверь открывается шире, и в кабинет врывается Громов. Красный, как варёный рак, галстук сбит набок, пот на лбу блестит под лампами. Он врывается, а не входит — топает, сжимает кулаки, дыхание тяжёлое, как у быка перед корридой. Бешенство так и прёт из него, но я не двигаюсь. Сижу, смотрю прямо, уголок рта чуть приподнимается в улыбке.
— Ты серьезно? Четыре месяца? Я просидел там четыре месяца.
Молчу. Смотрю на него не моргая.
— Ты же мог даже не допустить суда, какого черта?
— Мог, но не захотел. А тебе было полезно посидеть, подумать.
— Полезно? Сука я...
Медленно встаю и он замолкает.
— Кажется ты забываешь с кем говоришь и где находишься — цежу сквозь зубы — Башкой надо было думать, что ты творишь.
— У нас проблема! — рычит он, не садясь, упираясь ладонями в мой стол так, будто хочет его перевернуть. — Пока я там сидел, Ковалёв сбежал! Этот ублюдок взял и растворился. Мои люди обыскали весь город, но ни следа. Если он заговорит — нам всем крышка!
Я молчу секунду, две. Смотрю на него, как на насекомое под стеклом. Ковалёв — это их совместный проект, для открытия филиалов, для отмыва денег. Я дал добро на операцию, но не вникал в детали. Не мой уровень. А теперь он врывается ко мне с "нами"?
— Это не моя проблема, — говорю спокойно. — А твоя.
Громов моргает, лицо наливается ещё гуще. Он ожидал крика, паники, приказа? Нет. Я не трачу энергию на таких, как он. Он — инструмент. Сломался — заменю.
— Но… Кирилл Андреевич, — заикается он, голос срывается. — Вы же… вы же дали добро! Если Ковалёв сдаст нас…
— Тебя, — поправляю тихо, но жёстко. — Сдаст тебя. Я здесь ни при чём. Ты его нанял, дал денег, ты его потерял. Исправлять тебе.
Он стоит, открывает рот, закрывает.
— Ты слишком много создаешь мне проблем. — выдыхаю.
— Я разберусь, все исправлю, но... должность ведь моя? Ты обещал.
— Если обещал, значит твоя.
В кабинет стучатся, и заглядывает Герман, начальник охраны.
— Иди — киваю Громову и тот быстро исчезает. — Говори.
— Анна Игоревна обратилась в частную клинику — начинает Герман — Записалась под чужим именем.
— Что за клиника? — спрашиваю ровно, хотя пальцы уже барабанят по подлокотнику. Тихо, но ритмично.
— "Мать и дитя" на Севастопольском проспекте. Оплатила наличкой, через подставное имя: "Екатерина Иванова". Но камеры на входе нас распознали. Имя не совпадает, но лицо — на все сто.
— Зачем она туда пошла?
Герман молчит.
— Зачем? — повторяю.
— Нам не известно. В базе не числится. Мы взломали их систему, но... там ни чего.
— Кто врач?
— Доктор Ольга Петровна Смирнова. Специалист по высокорисковым беременностям. Опыт — двадцать лет, стажировка в Европе.