Обретая дом

Лоурен Роу

— После моего зум-созвона я устрою Рейн ещё один урок плавания, а потом мы договорились вместе посмотреть «Корпорацию монстров». Так что можешь сегодня как следует вздремнуть — если вдруг по какой-то причине тебе нужно наверстать сон.

С ухмылкой он наклоняется и целует меня в губы — так, будто для него это самое естественное в мире. Но я рефлекторно отдёргиваюсь, не желая, чтобы Рейн видела нашу физическую близость и неправильно её поняла. Чёрт, я и сама не уверена, что это вообще значит, так как же я могу ожидать, что

Рейн это поймёт? Я знаю лишь одно: у бедной девочки уже однажды отняли её «и жили они долго и счастливо». Ей не нужно надеяться на ещё одно — чтобы потом его снова у неё отняли, когда папа и тётя Обби всё-таки не станут парой.

Когда я отвергаю его поцелуй, Калеб хмурится, не понимая, в чём дело, и я киваю подбородком в сторону Рейн в качестве объяснения.

— Серьёзно? — бормочет Калеб. Вздохнув, он помогает Рейн слезть со стула. — Иди переоденься в купальник, Кексик. Завтрак будет готов, когда вернёшься.

Рейн радостно вскрикивает и убегает. Как только она исчезает, Калеб складывает руки на широкой груди, прислоняется задницей к столешнице и спрашивает:

— Почему я не могу поцеловать тебя при ней?

— Потому что я не хочу, чтобы она запуталась или расстроилась, когда всё пойдёт не так, как она надеется.

— Когда?

Я прикусываю щёку изнутри. Если мой выбор слов стал для него сюрпризом, то он самый неосознанный человек на планете Земля.

Калеб вздыхает: — Ей два года, Обри.

— Достаточно, чтобы строить надежды. Думаешь, ей мало этих «и жили долго и счастливо» в мультиках? — Я провожу рукой по волосам. — Слушай, прошлой ночью было потрясающе, но шансы, что у нас что-то получится в долгую, стремятся к нулю, и мы оба это знаем.

— Правда?

— Мы будем в жизни друг друга очень долго — благодаря нашей общей любви к Рейн. Так что давай будем умными и не сделаем ничего, что потом, ну… сделает всё неловким для нас в будущем, когда всё не… — я замолкаю, замечая, что Калеб злится как чёрт. — Ты не согласен?

У него дёргается челюсть.

— Неважно, что думаю я. Очевидно, у тебя есть ответы на всё. Будем делать так, как ты хочешь, Обри.

— Я не говорила, что у меня есть ответы на всё или что это именно то, чего я хочу. Единственное, что сейчас важно — слушание через месяц, Калеб. Мы не можем это запороть. И потом, я отвечаю за твою реабилитацию, помнишь?

— Нет, за это отвечаю я. Это на мне.

— Ты понимаешь, о чём я. Я курирую её. Контролирую. Так что, очевидно, в интересах всех — держать некоторые вещи в тени, пока не закончится реабилитация и слушание. Если тебе всё ещё будет хотеться целовать меня при Рейн, когда нам уже не придётся жить под одной крышей, тогда, ладно, возможно, мы можем...

— Я понял, Обри. — Он вскидывает руки. — Ты хочешь, чтобы я был твоим грязным маленьким секретиком.

Я в шоке. Он правда думает, что я это говорю?

— Я не это имела в виду.

— Да как угодно. — Его зелёные глаза сверлят

меня. — Просто чтобы я понял: ты говоришь, что не против повторить то, что было прошлой ночью… при условии, что никто не узнает, что ты опустилась так низко?

Он издевается? Что, чёрт возьми, не так с этим мужчиной?

— Я никуда не «опускаюсь», — спокойно отвечаю я, хотя хочется орать и придушить его. — Я говорю о том, что мы не хотим, чтобы социальный работник или судья нас унюхали. Не говоря уже о том, что, насколько я понимаю, коучи по трезвости не должны трахать своих… подопечных. Клиентов. Опекаемых. Как там тебя, чёрт возьми, называть.

Калеб едва заметно облизывает нижнюю губу.

— Просто ответь мне. Ты жалеешь о том, что было прошлой ночью?

Жалею? Он снова мимо настолько, что хочется влепить ему пощёчину. Как он вообще мог так подумать — после того, как моё тело реагировало на его тело? И не один раз, а три?

— Я ни о чём не жалею. Желание поступить правильно ради Рейн — это не то же самое, что сожалеть о том, что было между нами. Не всё всегда крутится вокруг тебя.

В его глазах вспыхивает злость, и я понимаю, что накосячила. Зачем я это сказала? Почему я так его отталкиваю?

— Да, конечно, всё всегда обо мне, — выплёвывает он. — Именно поэтому я торчу в грёбаном Прери-Спрингс три грёбаные недели, когда всё, чего я хочу, это спать в своей чёртовой кровати в Санта-Монике. Поэтому я рискнул и ушёл из реабилитации раньше, даже не зная, получится ли...

Рейн влетает на кухню в ярко-розовом бикини с рюшами, которое Калеб купил ей в Биллингсе, и он сжимает губы. Хотя слово «в бикини» тут, пожалуй, натяжка: верх на ней надет задом наперёд и вверх ногами, а трусики — наизнанку.

— Отличная работа, малышка! — гаркает Калеб как раз в тот момент, когда я собираюсь подойти к Рейн и помочь ей всё надеть правильно. — Готова к панкейкам? — громогласно спрашивает Калеб, подхватывая её на руки.

— Даааа! — визжит она.

Усаживая Рейн на стул, Калеб смотрит на меня так, будто хочет меня придушить. Или трахнуть? А может, и то и другое.

Я сажусь рядом с Рейн, решив, что Калеб прав: лучше поддержать её самостоятельность, чем поправлять перепутанный купальник. В конце концов, надет ли он правильно или наизнанку и задом наперёд — свою функцию он всё равно выполняет, верно?

А вот что работает куда хуже — так это мы с Калебом. Очевидно, никто из нас не понимает, как ориентироваться в этой новой, физической стадии нашего вынужденного «что-то-там-между-нами». И я совершенно не представляю, как дальше добиться ясности.

Глава 22. Калеб

Открывается входная дверь.

В поле моего бокового зрения появляются белые кроссовки.

Я поднимаю взгляд от деревянной доски, которую прикручиваю к террасе. — Привет.