Герцогиня Эмили
Шрифт:
Не слова — взгляды. Когда я поднималась на стену с очередной партией стрел, он смотрел на меня так, что я забывала дышать. Когда он отдавал приказы, я ловила каждое его слово, каждый жест. Когда кто-то из врагов целился в него, я невольно делала шаг вперёд, будто могла заслонить его собой.
Случайные касания стали привычкой. Он поправлял упавшую прядь у моего лица, я — сползшую повязку. Он передавал мне кружку с водой, я ему — хлеб. И в каждом прикосновении было больше, чем в долгих речах.
Льюис,
— Вы двое, — сказал он однажды, когда мы остались втроём на стене. — Смотрите, чтобы враги не заметили, а то подумают, что у вас тут любовь, а не война.
— Льюис, — предостерегающе сказал герцог.
— Молчу, молчу. — Он поднял руки. — Только скажу: если выживем, жду приглашения на свадьбу. Настоящую.
Я покраснела, а герцог, к моему удивлению, не ответил. Только посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было столько всего, что я отвела глаза.
На второй день осады враг пошёл на приступ.
Башни подкатили к стенам, и солдаты Штауфена хлынули наверх, как муравьи. Наши защитники отбивались отчаянно — смола, камни, стрелы, мечи. Я подносила стрелы, не глядя на лица умирающих, не слушая криков. Работа. Только работа.
— Эмили! — крикнул герцог, и я обернулась.
Он стоял у самого края стены, раздавая приказы, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах была тревога — не за замок, не за войско, а за меня. Я кивнула, показывая, что жива, что держусь, и он кивнул в ответ.
В этот миг над стеной взметнулась вражеская стрела. Я не видела, куда она летит — только бросилась вперёд, заслоняя собой герцога.
— Стой! — Он схватил меня за плечо и рванул на себя, в сторону. Стрела вонзилась в камень там, где я только что стояла.
Мы замерли, глядя друг на друга. Его руки всё ещё держали меня, мои — вцепились в его камзол.
— Ты с ума сошла? — прошептал он. Голос его дрожал.
— А ты? — выдохнула я.
Он прижал меня к себе, и я почувствовала, как сильно бьётся его сердце.
— Не делай так больше, — сказал он в мои волосы. — Никогда.
— Тогда не стой там, куда стреляют.
Он усмехнулся, и я почувствовала эту усмешку кожей.
— Договорились.
Ночью, когда приступ отбили, мы сидели на стене, глядя на догорающие внизу костры. Герцог опирался на костыль, я — на каменный зубец. Вражеский лагерь гудел в отдалении, но здесь, наверху, было тихо.
— Сколько ещё, думаешь? — спросила я.
— Неделю. Две. Пока Льюис не приведёт подмогу.
— А если он не успеет?
Герцог посмотрел на меня. В темноте его лицо казалось высеченным из камня, но я чувствовала его тепло рядом.
— Успеет, — сказал он. — Должен.
Он взял меня за руку, и мы сидели так, глядя на звёзды, которые
— Эмили, — сказал он вдруг.
— М?
— Когда это закончится…
— Когда это закончится, мы будем жить, — перебила я. — Долго и счастливо. Я настаиваю на этом.
Он рассмеялся — тихо, устало, но искренне.
— Ты всегда настаиваешь на своём.
— Это моё главное качество.
Он сжал мою руку, и мы замолчали. Внизу, во дворе, гасили факелы, готовясь к новому дню. Где-то далеко, у границы, собиралось новое войско. А здесь, на стене, двое людей держались за руки и верили, что завтра будет лучше.
Это была единственная надежда, которая оставалась у нас.
Глава 46 Кофе для солдат
Глава 46 Кофе для солдат
Осада тянулась бесконечно. Каждое утро приносило новые потери, новые штурмы, новые лица раненых, которых мы тащили в лазарет. Люди держались, но силы таяли. Глаза защитников стали пустыми, движения — механическими. Они ещё сражались, но огонь, который горел в них в первые дни, начинал угасать.
Я стояла на стене, глядя, как солдаты внизу едва передвигают ноги. Ночной дозор вернулся на рассвете — бледные, осунувшиеся, с красными глазами. Они засыпали на ходу, и это было страшнее любого врага.
— Так не может продолжаться, — сказала я Марфе, спустившись на кухню.
Она помешивала в котле похлёбку, но я видела, что и она на пределе. Плечи опущены, лицо серое.
— Людям нужно что-то, что поднимет их дух, — продолжала я. — Что-то, что вернёт им силы. Кофе.
Марфа подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то живое.
— Кофе? Ваша светлость, у нас осталось совсем мало зёрен…
— Знаю. Но если мы не выиграем эту войну, зёрна нам не понадобятся. — Я подошла к ней. — Свари. Самый крепкий, какой можешь. На всех, кто на стенах.
Она секунду колебалась, потом кивнула и взялась за медную турку.
Я помогала ей молоть зёрна, разогревать воду, ловить пенку, которая поднималась к краям. Аромат поплыл по кухне — густой, горьковато-сладкий, живой. Он въедался в стены, в деревянные столы, в наши руки и одежду.
— Это пахнет не войной, — сказала Марфа, вдыхая. — Это пахнет домом.
— Потому что это и есть дом, — ответила я. — И мы напомним им об этом.
Я сама понесла кофе на стены.
В руках — тяжёлый глиняный кувшин, пар поднимается в холодное утро. Рядом Марфа несёт кружки. Солдаты смотрели на нас с недоумением — что ещё затеяла герцогиня?
— Пейте, — сказала я, наливая первую кружку молодому лучнику, который всю ночь провёл на посту. — Это согреет.
Он взял, поморщился от горечи, сделал глоток. Потом ещё один.