Герцогиня Эмили

Шедоу Аурелия

А в самом замке магия возвращалась. Светильники в коридорах горели ровно, не мигая. Вода в ванных комнатах текла тёплая. И по всему герцогству, от деревни к деревне, ездил мастер-рунограф, чиня то, что десятилетиями лежало в запустении.

— Я до сих пор не понимаю, откуда ты взялась, — сказал герцог, глядя на закат. — Иногда

мне кажется, что ты мне приснилась.

Эмили отпила кофе, с наслаждением вдыхая знакомый аромат.

— Может, так и есть, — ответила она с лёгкой улыбкой, глядя на горизонт, где небо постепенно темнело, а звёзды только начинали зажигаться. — Может, я просто сон.

Он обнял её одной рукой, притягивая ближе. Она чувствовала тепло его тела, его дыхание на своих волосах, и всё внутри наполнялось спокойствием, которое она когда-то считала невозможным.

— Тогда не хочу просыпаться, — сказал он тихо. — Никогда.

Она отставила кружку и положила голову ему на плечо. Внизу, во дворе, Льюис, наконец, поймал двойняшек и теперь нёс их обоих на плечах, а они хохотали, вцепившись в его светлые волосы.

— Не просыпайся, — прошептала она.

Они сидели молча, глядя, как закат золотит башни Волькенфельса. Где-то далеко, в долине, зажигались огни деревень — тех самых, которые когда-то готовились к осаде, а теперь мирно жили своей жизнью. Из кухни тянуло свежим хлебом — Марфа поставила новую партию. Из оранжереи доносился запах цветущих трав — Арно, несмотря на годы, всё ещё возился там с утра до вечера.

В замке горели огни. Много огней. Магические светильники, починенные рунографом, заливали коридоры мягким, ровным светом. Ванные комнаты, когда-то мёртвые и холодные, теперь дышали теплом. И по всему герцогству, от замка до самых дальних деревень, люди снова могли пользоваться тем, что когда-то было утеряно.

— Знаешь, — сказала Эмили, не открывая глаз. — Когда я впервые пришла в этот замок,

я думала, что умру здесь. От холода, от одиночества, от того, что никто не ждёт.

— А теперь? — спросил он.

— А теперь я не могу представить себя где-то ещё.

Он поцеловал её в макушку, и она почувствовала, как его губы улыбаются.

— Я тоже, — сказал он. — Когда ты чуть не умерла в тот день, я думал, что потерял всё. А ты вернулась. И принесла с собой жизнь.

Внизу, во дворе, Льюис наконец опустил детей на землю, и те, уставшие, счастливые, потянулись к дому. Марфа уже ждала у двери с кружкой тёплого молока для них и, как всегда, с ворчанием о том, что «опять в саже выпачкались».

— Льюис, иди ужинать! — крикнула Эмили со стены.

— Сейчас! — отозвался он, поднимая голову. — Вы идите, я догоню.

— Не забудь вымыть руки! — добавил герцог.

— Как маленький, — проворчал Льюис, но направился к крыльцу.

Эмили рассмеялась, и герцог, услышав её смех, притянул её ближе.

— Пойдём? — спросил он.

— Пойдём, — ответила она.

Они поднялись, и Эмили взяла его за руку. Внизу, у входа, их ждали дети, Марфа, Льюис. Ждал ужин, тёплый свет, смех.

Они спустились со стены, и закат проводил их, золотя спины.

Внутри, в большой зале, уже накрывали на стол. Марфа хлопотала у печи, двойняшки спорили, кто будет сидеть рядом с папой, Льюис, отмывшись, пытался отобрать у Марфы пирог, за что получал ложкой по рукам.

Эмили вошла последней. Остановилась на пороге, глядя на эту картину.

Замок, который она когда-то нашла мёртвым, дышал. Жил. Любил.

— Ты идёшь? — спросил герцог, оборачиваясь.

— Иду, — ответила она.

Она шагнула в тепло, и дверь закрылась за ней, оставляя снаружи закат, ветер и время.

А внутри был дом.