Герцогиня Эмили
Шрифт:
— Смотрите! — крикнул кто-то.
Я подняла голову. На востоке, где дорога сворачивала к перевалу, показались знамёна. Много знамён. Они двигались к замку, и сначала моё сердце упало — неужели подкрепление к Штауфену? Но Бардо, стоявший рядом, вдруг рассмеялся — хрипло, надрывно, но счастливо.
— Наши! — крикнул он. — Это наши!
Я вгляделась. Знамёна были не чёрно-золотыми, как у Штауфена, а сине-серебристыми — цвета дома фон Эйхен. И рядом с ними — зелёные стяги Вальдека. Льюис сделал своё
Внизу, в лагере Штауфена, началась паника. Солдаты бросали оружие, бежали к лошадям, кто-то пытался построиться для обороны, но было поздно. Войско соседей, свежее, полное сил, обходило их с флангов, отрезая пути к отступлению.
— Открыть ворота! — скомандовал герцог, появляясь на стене. Он был бледен, опирался на костыль, но глаза его горели. — Ударить в спину!
Наши солдаты, обессиленные, израненные, но живые, хлынули из ворот. Я видела, как они бегут — кто с мечом, кто с топором, кто просто с камнем в руке. И враг, ещё минуту назад такой грозный, побежал.
— Они отступают! — крикнул Бардо. — Полный разгром!
Я смотрела, как чёрно-золотые знамёна падают одно за другим. Как наши солдаты, воодушевлённые подмогой, гонят врага. И как среди бегущих, в окружении верных наёмников, мелькает фигура в тёмном плаще.
— Гризельда, — сказала я тихо.
Герцог услышал. Его рука, лежавшая на зубце стены, сжалась так, что побелели костяшки.
— Уходит, — сказал он. — Снова уходит.
— Не в этот раз, — ответила я, глядя, как отряд Льюиса отсекает её от остатков войска.
Но Гризельда была хитра. Она бросила наёмников, прикрывавших её, и ушла в лес, туда, где конный не пройдёт. Льюис послал за ней погоню, но я уже знала — она уйдёт. Такие, как она, не сдаются.
— Она вернётся, — сказала я.
— Тогда мы будем ждать, — ответил герцог, и в голосе его не было страха. — И будем готовы.
К вечеру всё было кончено.
Войско Штауфена разбито, остатки бежали за перевал. Наши солдаты, измождённые, но живые, возвращались в замок. Их встречали женщины с хлебом и водой, старики плакали от радости, дети выбегали навстречу отцам.
Во дворе уже накрывали столы. Марфа выкатила бочки с пивом, женщины несли горячие пироги, пахло свежим хлебом и мясом. Кто-то заиграл на дудке, и первые пары закружились в танце.
Я стояла у окна в кабинете герцога и смотрела на этот праздник. Смех, песни, объятия — всё смешалось в один большой, шумный, живой клубок.
— Ты не идёшь? — спросил герцог, подходя сзади. Он уже переоделся в чистую рубашку, и Матиас, ругаясь, зашил ему разошедшиеся швы.
— А ты?
— Нет, — сказал он. — Не хочу.
— Почему?
Он подошёл ближе, встал рядом, глядя на танцующий двор.
— Я не умею праздновать, — сказал он тихо. — Война, победа,
Я взяла его за руку.
— Тогда давай учиться вместе.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего не замечала раньше — надежду. Не на победу, не на замок, а на что-то большее.
— Пойдём, — сказал он.
Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице, но во дворе не остановились. Герцог свернул в боковой коридор, потом на другую лестницу, и я поняла, что мы идём не к празднику.
— Куда мы?
— Туда, где тихо, — ответил он. — Я хочу побыть с тобой.
Он привёл меня на старую смотровую площадку, туда, где когда-то, говорят, герцогини прошлого смотрели на возвращение своих рыцарей. Отсюда был виден весь двор, весь замок, вся долина.
Мы сели на каменный парапет, и я чувствовала, как он тяжело дышит — подъём дался ему нелегко.
— Тебе нужно беречь себя, — сказала я.
— Успею, — ответил он. — Теперь успею.
Внизу гремел праздник. Кто-то затянул песню, и её подхватили сотни голосов. Огни факелов плясали, и тени от них метались по стенам, будто живые.
— Эмили, — сказал герцог.
— Да?
— Когда я думал, что потеряю тебя на стене… — Он замолчал, и я чувствовала, как дрожит его рука в моей. — Я понял, что замок, титул, земли — всё это ничего не значит, если тебя нет рядом.
— Я здесь, — сказала я. — Я никуда не уйду.
— Знаю. — Он повернулся ко мне, и в свете луны его лицо казалось высеченным из серебра. — Я хочу… Я хочу, чтобы это было не только войной. Не только осадой. Я хочу…
— Чего?
— Жить, — сказал он просто. — Просто жить. С тобой.
У меня защипало в носу. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, его дыхание на своих волосах.
— Мы будем жить, — сказала я. — Долго. Счастливо. Я настаиваю на этом.
Он усмехнулся, и я чувствовала эту усмешку кожей.
— Ты всегда настаиваешь на своём.
— Это моё главное качество.
Мы сидели так долго, глядя, как внизу затихает праздник. Люди расходились по домам, гасили факелы, и замок погружался в ночную тишину. Только кое-где ещё горели огни — у лазарета, у кузницы, на стенах, где стояли дозорные.
— Лоренц, — сказала я.
— М?
— Что будет теперь? С замком. С герцогством. С Гризельдой.
— Теперь… — Он помолчал. — Теперь будем восстанавливать. Всё, что разрушено. Замок, земли, жизни. И найдём твоего мастера-рунографа. Починим артефакты. Вырастим кофе в оранжерее.
— И будем жить, — добавила я.
— И будем жить, — повторил он.
Внизу, в долине, уже не было костров врага. Только редкие огоньки деревень мерцали в темноте. Война отступила, и наступило время мира.