Герцогиня Эмили

Шедоу Аурелия

Глава 43 Гризельда объявляется

Глава 43 Гризельда объявляется

К вечеру небо окончательно затянуло тучами. Ветер гнал по двору сухие листья, и где-то далеко, за стенами замка, слышался тревожный крик птиц. Я стояла на стене рядом с герцогом, опиравшимся на костыль (это был подвиг для него дойти сюда, Льюис ему помогал и бранил при этом, что ему еще рано так далеко ходить, было смешно на это смотреть, но разве остановишь герцога с его то характером). Льюис и Бардо застыли по обе стороны, вглядываясь в темнеющую

дорогу.

— Идут, — сказал Бардо тихо.

Из сумерек вынырнул всадник. Один. Белый флаг на копье колыхался на ветру. Он ехал медленно, демонстративно неспешно, давая нам время рассмотреть его.

— Парламентёр, — процедил герцог.

Всадник остановился в сотне шагов от ворот. Спешился, воткнул копье с флагом в землю и поднял руки, показывая, что безоружен.

— Я пришёл с посланием! — крикнул он. — От госпожи Гризельды Браун!

Герцог побледнел. Костыль в его руке дрогнул, и я инстинктивно положила ладонь ему на предплечье, чувствуя, как напряжены мышцы.

— Откройте ворота, — приказал он. Голос его звучал ровно, но я слышала сталь в этом голосе. — Пусть войдёт.

Ворота со скрипом приоткрылись. Всадник вошёл во двор, держа перед собой свиток, запечатанный алой печатью. Льюис спустился со стены ему навстречу, принял послание и вернулся к нам.

— Читай, — велел Лоренц.

Льюис сломал печать, развернул пергамент. По мере того как он читал, лицо его мрачнело.

— Ну? — рявкнул герцог.

— Она пишет, что замок должен быть передан ей, — медленно произнёс Льюис. — Как законной наследнице. Потому что она… — Он запнулся, поднял глаза. — Она утверждает, что является внебрачной дочерью старого герцога. Твоего отца.

Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Я почувствовала, как рука герцога под моей ладонью напряглась до дрожи.

— Ложь, — выдохнул он.

— В письме сказано, что у неё есть доказательства. Письма, подарки, показания старых слуг. — Льюис дочитал и свернул пергамент. — Она требует признать её права. В противном случае — штурм.

— Она хочет замок, — сказал герцог глухо. — Мой замок. Моё имя. Всё, что принадлежало моему отцу.

Я сжала его руку, чувствуя, как он дрожит — от гнева, от боли, от унижения.

— Лоренц, — сказала я тихо. — Посмотри на меня.

Он повернулся. В его глазах бушевала буря, но я не отступила.

— Она показала свои карты, — сказала я. — Мы знали, что она хочет замок. Теперь мы знаем, почему. Это ничего не меняет.

— Как это ничего не меняет? — Он почти кричал. — Она моя сестра! Незаконнорождённая, но… она кровь моего отца!

— Это не делает её правой. — Я говорила спокойно, твёрдо. — И не делает её тобой. Она предала тебя, продала врагам, убивала твоих людей. Кровь — это не оправдание, Лоренц. Это только повод. А за поводами стоят дела.

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом его рука под моей ладонью расслабилась.

— Ты всегда знаешь, что сказать, — произнёс он устало.

— Я говорю правду. — Я

повернулась к Льюису. — Что ещё в письме?

— Ультиматум. У нас есть сутки. Если замок не сдадут — штурм. Гризельда обещает сохранить жизнь всем, кто сложит оружие. Кроме… — он помедлил, — кроме герцога и его молодой жены.

— Любезно, — усмехнулась я. — Значит, нам с тобой не жить в любом случае.

Герцог сжал мою руку.

— Никто не сложит оружие. Никто не сдаст замок. — Он посмотрел на Бардо, на Льюиса, на солдат, стоявших на стенах. — Мы будем держаться.

— Тогда нам нужно готовиться, — сказал Бардо. — Сутки — это немного.

— Идите, — кивнул герцог. — Я побуду здесь.

Когда все ушли, мы остались вдвоём. Стояли на стене, глядя в темноту, где где-то далеко, невидимый глазу, стоял враг.

— Ты знала? — спросил он тихо. — О том, что она…

— Нет. Я думала, она просто экономка, которая захотела власти. — Я помолчала. — Но это не важно. Важно то, что мы делаем сейчас. И то, что мы будем делать завтра.

— Завтра, — повторил он. — Интересно, сколько завтра у нас осталось.

— Достаточно. — Я повернулась к нему. В свете факелов его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах горел живой, болезненный свет. — Мы справимся. Мы уже справлялись.

— Ты всегда такая уверенная?

— Нет. Но я стараюсь такой выглядеть.

Он усмехнулся — невесело, но всё же.

— Ты и правда знаешь, что сказать.

— Это моё оружие, — ответила я и улыбнулась. — У меня нет меча. Нет войска. Только слова.

— Твои слова стоят больше, чем тысяча мечей.

Мы помолчали. Ветер стих, и ночь стала тихой, почти торжественной. Далеко внизу, в долине, мерцали редкие огоньки деревень — люди ещё не знали, что война уже у порога.

— Эмили, — сказал он вдруг.

— Да?

— Если завтра… — Он запнулся. — Если я не… Если всё пойдёт не так…

— Не говори этого, — перебила я.

— Дай закончить. — Он взял меня за руку, сжал пальцы. — Если что-то случится, я хочу, чтобы ты знала… — Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме правды. — Я не жалею. Ни о чём. Ни о том, что женился на тебе. Ни о том, что злился. Ни о том, что понял всё так поздно. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. И если это конец, то я рад, что встретил его рядом с тобой.

— Лоренц… — Голос мой дрогнул.

Он притянул меня к себе, и я почувствовала тепло его рук, его дыхание на своих волосах. Потом он отстранился, взял моё лицо в ладони и посмотрел так, будто хотел запомнить каждую чёрточку.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказал он тихо. — Но я знаю, что чувствую сейчас.

И он поцеловал меня.

Не так, как в прошлый раз — робко, осторожно, боясь спугнуть. А крепко, страстно, отчаянно, будто хотел выплеснуть в этом поцелуе всё, что не успел сказать словами. Я обняла его за плечи, чувствуя, как он дрожит, как его пальцы зарываются в мои волосы, как мир вокруг исчезает, оставляя только нас двоих.