Возражение отклоняется
Шрифт:
— Чёрт, — прошептала, перечитывая письмо. — Чёрт, чёрт, чёрт…
— Аня? — Ленка приоткрыла дверь, заглянула в комнату. — Ты в порядке?
Я молча показала ей экран телефона. Она прочла, нахмурилась.
— Это оно?
— Да.
— И что теперь?
Я сжала телефон в руке.
— Теперь я должна быть в зале. В этот день. В это время.
— У тебя же шестнадцатого… — Ленка запнулась, не решаясь произнести вслух.
— Да, — я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Шестнадцатого
Ленка села на край кровати, взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, почти обжигающими.
— Ань, ты уверена? Может, ещё раз подумаешь?
— Нет. — Я вырвала руку, встала, подошла к окну.
За окном шёл мелкий декабрьский дождь, размывая огни города. Как будто сама природа плакала за меня.
— Но это же… — Ленка всхлипнула. — Это же ребёнок. Твой ребёнок.
— Мой? — Я резко развернулась. — Или его? Его, Лен! Ребёнок монстра, который сломал дюжины жизней. Который и мою жизнь превращает в ад.
Тишина. Только дождь стучит по стеклу.
— Я должна это сделать, — повторила тише. — И должна быть в зале суда семнадцатого. Это моё дело. Моё последнее дело, наверное.
— Почему последнее?
Я невесело усмехнулась:
— Потому что после всего этого я уеду. Далеко. Так далеко, что даже он не найдёт.
Ленка молчала долго. Потом тихо спросила:
— А если он уже знает?
Этот вопрос ударил, как молния. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь.
— Тогда у меня есть два дня. Два дня, чтобы довести дело до конца. Два дня, чтобы… — голос дрогнул, — чтобы избавиться от всего, что связывает меня с ним.
Я пришла в клинику ровно к 9:00.
Двери распахнулись с тихим шипением, и меня окутал стерильный запах антисептиков. В холле — ни души. Ольга стояла у регистратуры, кивнула мне едва заметно.
— Всё готово. Пройдём.
Мы двинулись по безмолвному коридору. Мои шаги гулко отдавались в тишине.
В кабинете было тепло. Слишком тепло. Я сняла пальто, села на кушетку, сжимая в руках сумку.
— Нервничаешь? — Ольга поставила на столик лоток с препаратами.
Я хотела сказать «нет», но губы не слушались. Вместо этого кивнула.
— Это нормально, — она налила воды в стакан. — Выпей.
Я сделала глоток. Вода была безвкусной, как всё вокруг.
Всё шло как в тумане.
Анализы. Осмотр. Подписание бумаг — моя рука дрожала, когда выводила подпись. Потом — таблетка. Горькая. Я запила её водой, чувствуя, как по горлу стекает что-то холодное.
— Сейчас побудь здесь, — Ольга указала на кушетку. — Я буду рядом. Если что-то почувствуешь — сразу говори.
Я легла, уставившись в потолок. Белые плитки, ровный свет лампы. Как в морге, — мелькнуло в голове.
— Ты не одна, — тихо сказала Ольга,
Я закрыла глаза.
Боль пришла не сразу.
Сначала — тяжесть внизу живота, будто кто-то положил туда горячий камень. Потом — тянущие спазмы, мягкие, но настойчивые. Я сжала край кушетки, стараясь дышать ровно.
— Нормально? — Ольга коснулась моего запястья, проверяя пульс.
Я кивнула, не открывая глаз.
А потом — резкая, острая боль, как нож, вонзившийся в живот. Я вскрикнула, свернулась калачиком.
— Тихо, тихо, — её руки были везде: поправляли подушку, смачивали мой лоб прохладной салфеткой. — Это пройдёт. Всё идёт как надо.
Я закусила губу, чтобы не закричать. Это конец, — повторяла про себя. Конец.
Когда боль отступила, я лежала, обессиленная, в липком поту. В ушах стучало, перед глазами плыли тёмные пятна.
— Всё? — прошептала я.
— Почти, — Ольга поправила одеяло. — Ещё пара часов наблюдения, потом я лично отвезу тебя домой.
Я закрыла глаза. В голове — пустота. Ни мыслей, ни чувств. Только эхо боли да далёкий шум города за окном.
Я вышла из машины Ольги у подъезда Ленки, кивнула ей на прощание и пошла вверх по ступенькам. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота, но я держалась. "Это пройдёт", — повторяла про себя, как мантру. Дверь квартиры была приоткрыта — странно, Ленка всегда запиралась на два замка. Я толкнула её, вошла в коридор. Темнота. Только слабый свет из окна в гостиной пробивался сквозь дверной проём.
— Лен? — позвала тихо, нащупывая выключатель.
Щёлк. Свет вспыхнул, ослепив на миг. Я моргнула, и мир прояснился. В кресле у окна сидел он. Ракитин. Хмурый, как туча перед бурей, с бокалом виски в руке. Стекло поблёскивало в свете лампы, а на столе стояла бутылка — Macallan 1926, явно не из Ленкиных запасов, слишком дорого.
Ленка сидела на диване напротив, бледная, как привидение, руки сложены на коленях, взгляд в пол. Не двигается. Не моргает. Будто замороженная.
Сердце ухнуло в пропасть. Я замерла на пороге, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Сделала? — спросил он ровным тоном, не поднимая глаз от бокала. Голос спокойный.
— Да, — ответила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но он дрогнул.
Его губы сжались в тонкую линию. Он сделал глоток, поставил бокал на стол с тихим стуком.
— Легче стало?
Я молчала. Слова застряли в горле, как ком.
— Давно знаешь? — выдохнула наконец, делая шаг вперёд.
Он какое-то время молчал, взял бокал, покрутил его, глядя на янтарную жидкость. Потом поднял глаза на меня — серые, холодные, как лёд.