Каролина

Соммер Мэри

Крик звенящим эхом пронзил память, и несколько вздохов спустя я узнала в нём собственный голос. В глазах потемнело, я качнулась – стол качнулся, а вместе с ним вся мебель в комнате уже собралась пуститься в пляс. Всё остановилось, когда мне на колени упала тяжёлая тетрадь в кожаном переплёте. Наваждение вмиг прошло.

– Это реестр заключённых, – сообщил Айвор, хотя я и так узнала. – Вы хотели осмотреть женщин? Они все здесь.

Уместно ли было благодарить? Я просто кивнула.

– Могу ли я идти, чтобы подготовиться?

Откуда-то издалека, из тени раздался смешок.

–

Я ведь ещё в прошлый раз сказал, что не удерживаю вас, Каролина.

Он был прав, вино не помогает.

Вернувшись к себе, я вместе с тетрадью забралась в постель, но читать не смогла. Буквы расплывались перед глазами, имена сплелись в один запутанный клубок из чернил и головной боли.

Уснуть тоже не получалось, но я уже привыкла отдыхать на дребезжащей границе между явью и забытьём. Нужно зажмуриться и не шевелиться – если уж не спать, так притвориться спящей. Это легче получается, если представить перед собой межа: вот он сидит на спинке у изголовья, слепой и голодный… нависает, скребёт воздух когтями.

Главное, не переусердствовать, иначе в дополнение к образам воображение начнёт рисовать шорохи.

Эта ночь закончилась быстро. Серый рассвет только подкрадывался, а ко мне уже ворвалась Клэрис и сообщила, что на завтрак времени почти нет, а на сборы – совсем нет. Новейшим распоряжением коменданта мне предписывалось управиться с осмотром (если уж он так необходим) за один день и до завтрака следующего дня вернуть реестр. Другой возможности в ближайшее время не представится.

Дозорный пёс проводил меня в маленькую пустующую камеру на цокольном этаже. О, комендант явно постарался создать все условия в этих тёмных, пронизанных сыростью стенах! В углу стоял стол с письменными принадлежностями. Единственную койку отгородили ширмой, а рядом, на табурете приготовили таз с чистой водой. Я зачерпнула её пальцами: ледяная.

– Здесь темно, – пробормотала я.

Пёс указал на квадратик неба в единственном окошке.

– Рано ещё, – сказал он. – Через час посветлеет.

На фоне облаков рассеивался дым, который днём и ночью окутывал восточную башню. Пекарня работала без перерывов.

– Тут холодно, к тому же. Если господин Диддерио не способен выделить помещение для лазарета, я готова уступить под него мою комнату.

– Заключённым запрещено подниматься выше первого этажа.

– Безусловно, ведь их могут напугать большие окна и чересчур свежий воздух.

Другой стражник, старше и выше рангом, хмуро глянул на меня.

– Я распоряжусь, чтобы принесли раскалённый камень. – Он ступил за порог и обернулся. – Больше одной свечи разрешить не могу – бунт проще всего начать с пожара.

– Да что в этой сырости можно поджечь?

В его хмуром взгляде мелькнула насмешка.

– Тебя можно, целительница. – Он осмотрел меня с ног до головы. – Нижние юбки хорошо горят. Бельё, если из шёлка и кружев – уверен, у тебя такое… Волосы пылают ярче факела. Хочешь проверить, как тепло и светло сразу станет?

Я устало покачала головой и подвернула рукава выше локтей.

– Хочу не терять больше времени на бесполезные пререкания,

капитан.

В реестре было девяносто шесть женских имён – девяносто шесть, не перечёркнутых и не дополненных датой смерти. Их заводили по одной. Участливый господин Диддерио позаботился не только об условиях, но и о моей безопасности: запястья женщин оттягивали кандалы, на пороге их тщательно обыскивал, заглядывая и в лиф, и под юбку, капитан стражи. Он наблюдал, слушал, разве что, за ширму не заглядывал.

– Твоё имя?

– Виона. Эм… воровка.

В глазах страх, недоверие. Мне не нужно знать, за что ты тут, милая… Волосы прежде наверняка отливали золотом, теперь потускнели. Запястья тонкие, можно сдвинуть браслет и рассмотреть синяк. Синяк на шее под воротником, синяк, уже побледневший, на бедре. За ширмой наклоняется к моему уху и шепчет про боли, что пьёт мало, а тянет часто, и каждая капля как ножом режет.

– Как тебя зовут?

– Эилин Монтрео.

Эта смотрит высокомерно, в преступлениях не кается. Я ощупываю её неправильно сросшиеся после перелома пальцы и невольно представляю, как в них бы смотрелись серебряные столовые приборы.

– Твоё имя?

– Рената.

Косится на капитана у порога. Выглядит опрятно, без отметин. За ширмой, звонко рассказывая о крепком здоровье, прикладывает палец к губам и поднимает юбку.

«Позовите Клэрис, пусть принесёт ещё мазь в красной жестяной банке. Верхний ящик комода. Вязкая такая, от свежих ссадин…»

– Твоё имя?

– Лиза. Лиза Колтон.

Красивая. Долго рассматриваю её рыжие волосы и веснушки на щеках, а ей будто страшно неловко от этого.

Пёс обманул: цвет неба в квадратике всегда одинаковый. Не могу понять, то ли ещё утро, то ли за полдень перевалило, то ли уже следующий день наступил. Сегодня и голод не подсказчик – нет его совсем. Время от времени я мысленно уношусь в кабинет Айвора: сижу за его огромным столом и, подделывая его подпись, составляю приказ за приказом. Сотня одеял с овечьей шерстью. Раз в три дня рыбный суп, да пожирнее… Подпись на приказе о казни коменданта – за покрывательство насилия и торговлю – получилась самой похожей.

– Имя?

– Денна.

Жалуется, что тошнота её беспокоит и отёчность ног – вот уже месяца два, как. Только ведь я сразу поняла, что не два, а почти четыре, как бы она ни сутулилась, чтобы скрыть налившуюся грудь.

– Я средство дам, станет легче.

– Мне не надо легче, – шепчет, сжимает мою руку. – Мне надо, чтоб совсем прошло.

– Поздно уже. Опасно, понимаешь?

Плачет. Из всех – она первая размазывает по лицу слёзы, не замечая, что кандалы оставляют на коже царапины.

– Потом он всё равно умрёт здесь. – Мокрой щекой она прижимается к моей. – Знаю, что грех, знаю, что Боги… но ведь потом у него будет лицо, понимаешь? И голос, и имя? А там, снаружи, у меня нет никого. И как мне потом?

– Я не верю в грехи, – отвечаю я таким же шёпотом. – Но теперь уже нельзя. Прости, прости, пожалуйста…

– Да какой тогда прок от тебя!

Дозорные менялись дважды. Второй был ленив, обыск не доставлял ему удовольствия. Третий вовсе не интересовался происходящим.