Каролина
Шрифт:
– Выдало? – переспросила я.
– Ну да. – Судя по короткому вздоху, она улыбнулась. – Мой южно-мидфордский говор? Цвет волос? Верно, слишком рыжая для жены рокнурского герцога.
Об этом я и не подумала.
– Дело не в этом. Просто ты назвала имя, Лиза Колтон, словно… словно сама не веришь, что оно твоё.
Когда имя – единственное, что знаешь о себе, трудно ошибиться.
Некоторое время было тихо. Может, женщина по ту сторону двери хотела убедиться, что я не уйду и выслушаю её. Может, ей нужно было собраться с духом. Я ждала.
– С Лизой мы были не очень-то дружны, –
Хоть она и не могла видеть, я кивнула.
– Как тебя зовут? – вмешалась я в рассказ.
– Меня? Мия. И Ласточка – это я. Он стал обращаться так уже после того, как… уже ко мне.
Ещё несколько минут тишины, и Мия продолжила:
– Три года назад это случилось. Взрыв в Пекарне. Тогда погибли три женщины, а Лизе обожгло лицо и руки. – Её шёпот просачивался сквозь щели дверной рамы. – Лиза больше не могла писать. И читать тоже. Она больше не сияла. Даже когда я вслух зачитывала ей письма и под её диктовку писала ответ. Она умерла год назад.
Я давно поняла, но внутри что-то оборвалось.
– Я подкупила одного пса, чтобы он написал дату смерти напротив моего имени. – Сказала Мия едва слышно. – Для коменданта мы все одинаковые, ему всё равно. А я могла продолжать писать. Мне нужно, я… Наверное, я полюбила Гленна уже тогда, когда он был блеском в глазах его жены. Ты передашь мне его последнее письмо? Оно ведь у тебя, я чувствую. Ты… ты расскажешь ему правду?
Я наклонилась к сумке и на дне, под бинтами, нашла чуть помятый лист бумаги. Колтон просил передать его Ласточке – я выполню просьбу. Наши с Мией руки встретились между прутьями решётки, и послание скрылось.
– Ты сама напиши ему, – сказала я. – Вот так, как рассказала мне сейчас, напиши.
– Он не простит меня и возненавидит.
В шёпоте Мии смешались страх и немного счастья. Мой голос, так мне казалось, звучал совсем бесцветно.
– А сейчас он вообще тебя не знает. Как думаешь, Мия, – я вгляделась в темноту, – в мире, который нас окружает, можем ли мы позволить себе такую роскошь, как ненависть?
Ответом мне был тихий вздох.
– Напиши, – повторила я и, подхватив с пола вещи, медленно побрела к западной башне.
Путь до третьего этажа я преодолела, словно во сне. Так же, не задумываясь, не принимая осознанного решения, я прошла мимо своей спальни. Где-то там тяжёлый сундук ждал, чтобы им забаррикадировали вход.
В мире холодном и сером можем ли мы позволить себе одиночество?
Меня звала другая дверь. Мысли замерли, разум молчал. Тело осталось наедине с тоской, и кулаки, чтобы не дырявить ногтями ладони, стучали.
Ответа не последовало. Тогда я просто нажала на ручку, и дверь открылась. Здесь ни замка, ни баррикад из сундуков. Я почти рассмеялась, представив, как он в страхе передо мной сдвигает мебель.
Королевский судья мог позволить себе жечь свечи даже ночью. Короткий огарок стоял на рабочем столе, воск капал с подсвечника и портил какие-то, возможно, важные
Чтобы не топать, я сняла туфли. Чулок зацепился за пряжку – пришлось стянуть и его. Сверху опустилась сумка. Морозный воздух из приоткрытого окна, забравшись под подол юбки, похолодил голую лодыжку.
За массивным стулом с высокой спинкой передо мной выросла очередная дверь – в спальню. На стук снова никто не ответил, и я снова вошла без разрешения. Ноги мёрзли, а в лицо пахнуло жаром из растопленного камина. На гранитной полке я оставила шпильки для волос и остатки своей гордости.
Эта спальня была больше моей, кровать – шире. Может, мне показалось, но она будто бы раскачивалась в такт тяжёлому дыханию спящего на ней человека. Чудовище Нуррингора, гранд Айвор лежал на животе – спал, изрыгая в подушку не то рёв, не то стоны. Его кулаки, чтобы не дырявить ладони, раздирали простыни.
Я медленно приближалась, пока колени не наткнулись на деревянную планку. Что делать дальше, я не знала, поэтому просто смотрела, как он и хотел.
Из одежды – тонкое одеяло опутало его лодыжки. Огонь пощадил спину, и лишь рельефный узор из мышц изрисовал её; от широких плеч до бёдер кожа была ровной.
Я протянула руки и раскрыла ладони. Развела их в стороны, повторяя в воздухе контуры, рисовала волны. Внутри меня, там, где сжимала тоска, теперь вспыхивали и вновь пугливо прятались странные желания. Отвести с лица прядь белых волос, дотронуться до поясницы – не аккуратно кончиками пальцев, а всей ладонью, – а потом спуститься ниже и обвести округлость ягодиц. Представить его пледом, большим и тёплым, лежать под ним, укутаться в него…
Колени дрогнули и стукнули о деревянную планку кровати. Я не успела даже вздохнуть. Не пледом мягким он обернулся – железными тисками вокруг моих запястий. Как пойманную в сеть рыбу меня подбросило вверх, крутануло – и вот я уже лежу на спине, распластанная, вдавленная в матрас, но руки снова свободны. Могу оттолкнуть или обнять. Как и хотела, убрать его волосы, что свисают и щекочут мне шею, ударить или приласкать, погладить… а могу и оставить руки лежать вот так вдоль тела.
Человек с чёрной душой. Чудовище Нуррингора. Он будто и не спал всего мгновение назад, истязая стонами подушку. Боль, твой верный спутник, печаль, мой тихий враг…
Вокруг черноты его глаз огонь в камине освещал спальню ярче тысячи солнц. Он молча смотрел на меня. Замечал ли, что я смотрю одинаково?
Сказать, что я стучала? Губы приоткрылись, но я только выдохнула. В ненарушенной тишине я слушала его дыхание и стук своего сердца: билось в груди, стучало жилкой на шее, пульсировало внизу живота.
Пледом он стал – большим и тёплым, – укрывал меня, обволакивал. Если плед бывает таким твёрдым. Он и не шевелился, ждал. Я пришла сама. Если бы пожелала, могла уйти, не дождалась бы оклика или раскрытых объятий. Одна, в темноту и холод… нет.