Возражение отклоняется
Шрифт:
Я перестаю дышать. В горле ком, в ушах звенит, я почти не слышу что говорит судья, я просто пытаюсь не упасть.
Я смотрю на Кирилла. Он сидит прямо, но в глазах — то самое выражение: смесь азарта и удовлетворения. Как будто слушает увлекательный рассказ, где главный герой — он.
— Суд признаёт Ракитина Кирилла Андреевича виновным.
Сердце делает громкий удар.
Молчание. Даже шепота больше нет. Только тиканье часов на стене.
— При назначении наказания суд учитывает: особую циничность преступлений, использование служебного положения,
Судья делает паузу. Я задерживаю дыхание.
— Назначить Ракитину Кириллу Андреевичу наказание в виде 11 лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.
Удар молотка. Короткий, сухой.
Кирилл не меняется в лице. Только уголок рта дёргается — та самая полуулыбка. Он поворачивается ко мне, чуть наклоняет голову, словно говорит: «Ну что, Анна? Это и есть твоя победа?»
Я не отвожу взгляда.
— Взыскать с подсудимого в пользу каждой потерпевшей компенсацию морального вреда в размере 2 млн рублей.
Судья снимает очки.
Заседание окончено.
Глава 24
Полгода спустя
Я думала, что когда сажают насильника, мир должен вздохнуть с облегчением. На одного монстра меньше — улицы чище, женщины безопаснее, справедливость торжествует. Но в случае с Ракитиным всё перевернулось с ног на голову. Мир взбунтовался не против него, а против меня. Меня, той, кто его посадила.
Сначала это были комментарии в соцсетях — под новостями о приговоре, под моими старыми фото. "Шлюха, которая решила отомстить любовнику". "Предательница, которая спала с клиентом, а потом сдала его за бабки". "Феминистка-истеричка, разрушившая жизнь великому человеку".
Они множились, как вирус: тысячи репостов, хэштеги вроде #СвободуРакитину и #СеверьяноваВрёт.
Его медиа-империя не дремала — даже из-за решётки он, видимо, дёргал за ниточки, и его фанаты, журналисты, "друзья" из высшего света превратили меня в мишень. Меня хейтили не анонимы, а вполне респектабельные люди: ведущие его каналов, блогеры с миллионами подписчиков, даже некоторые коллеги-адвокаты. "Она сама хотела, а теперь плачет", — писали они, и это набирало лайки.
Работа? "Рябинин и партнёры" тихо уволили меня через месяц — "конфликт интересов", сказали, но я знала: давление сверху.
Новые клиенты не шли — кто захочет адвоката, которую клеймят "предательницей"? Я перебиваюсь фрилансом: мелкие дела, консультации онлайн, но даже там меня находят тролли.
Друзья? Ленка звонит раз в неделю, но осторожно, как будто боится заразиться моей "токсичностью". Саша? Он вернулся, но только чтобы сказать: "Ты сама виновата, Ань. Зачем полезла в это?"
А я? Ночи без сна, терапия два раза в неделю, антидепрессанты в тумбочке. Тело зажило после... того, но душа — нет.
Иногда ловлю себя на том, что ищу новости о нём: как он в колонии, не подал ли апелляцию.
Решение уехать пришло внезапно, как приступ тошноты посреди ночи. Я просто устала. Устала просыпаться от уведомлений с оскорблениями, устала видеть своё имя в заголовках. Устала объяснять матери по телефону, что я в порядке, когда на самом деле не в порядке уже полгода. Устала быть токсичной даже для самой себя.
Я открыла ноутбук в три часа ночи, зашла на сайт авиакомпании и купила билет в один конец. Лиссабон. Почему Португалия? Не знаю. Может, потому что там океан — большой, холодный Атлантический, который смоет всё. Может, потому что португальский я не знаю совсем, и никто не будет со мной говорить по-русски. Может, просто первое, что попалось под руку с вылетом через три дня. Билет стоил дорого, но деньги, которые суд присудил мне как компенсацию — те самые два миллиона рублей, — я до сих пор не трогала. Они лежали на отдельном счёте, как напоминание о победе, которую никто, кроме меня, не признал. Теперь они пригодятся. На первое время хватит.
Я собрала небольшой чемодан — один, чтобы не тащить прошлое за собой в двух.
Квартиру сдала через агентство на год, вещи отдала Ленке — пусть разберётся.
Но перед тем как исчезнуть окончательно, я должна была сделать одну вещь. Последнюю.
Я должна была увидеть его.
Не через адвоката. Лично. Посмотреть ему в глаза и услышать от него самого, что я выиграла.
Я записалась на длительное свидание в колонии. В ИК-2 Белгородской области, куда его этапировали после приговора. Три часа дороги на машине, потом ещё час на оформление. Я приехала рано утром, в простом сером платье, без макияжа, волосы собраны в хвост. Никакой брони. Только я.
Комната для свиданий — серая, с обшарпанным столом и двумя стульями, прикрученными к полу. Камера в углу, конвоир за дверью и вот входит он.
Не в тюремной робе, как я ожидала, а в белой рубашке с аккуратно расстёгнутой верхней пуговицей и тёмных брюках, будто только что вышел из своего кабинета, а не из барака.
Рубашка выглажена, волосы аккуратно уложены, лицо чисто выбрито. Он выглядит… лучше, чем я помнила. Загорелый даже. Ни тени усталости, ни мешков под глазами.
Он останавливается в дверях на секунду, смотрит на меня сверху вниз, потом медленно улыбается — той самой полуулыбкой, от которой у меня когда-то внутри всё переворачивалось, да чего лукавить и сейчас переворачивается.
— В тюрьме вроде я, — говорит он низко, с лёгкой хрипотцой, — но паршиво выглядишь ты.
Проходит к столу, садится расслабленно, откидывается на спинку стула. Руки кладёт на стол — ухоженные, без мозолей, ногти подстрижены. Даже запах — тот же дорогой одеколон, едва уловимый. Как он это делает? Кто приносит? Кто позволяет?
— В ногах правды нет Анна, присаживайся.
Кирилл едва заметно кивает и конвоир выходит за дверь.
И тут у него связи. Гадство.
— Я уезжаю.