Возражение отклоняется

Андрес Кэти

— С первого дня, как ты обратилась в клинику. От меня ничего не скрыть, Анна. Тем более если это касается тебя и твоего здоровья.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Стоять тяжело, поэтому я рошла и села рядом с подругой.

— Почему не остановил?

Он усмехнулся — коротко, без радости. Встал, медленно, как хищник, и подошёл к окну. Стоял спиной ко мне, глядя на дождь за стеклом, руки в карманах брюк.

— А зачем? — сказал тихо, — Ну родила бы ты его, а дальше что? Всю жизнь ненавидела меня за то, что я отнял у тебя твою

жизнь? Нет, Ань, я хочу что бы ты захотела этого сама.

— Сама захотела… что именно? Ребёнка от тебя? Или чтобы ты меня сломал окончательно?

Он наконец повернулся. В комнате было полутемно, свет только от торшера, и его лицо казалось высеченным из камня.

— И то, и другое, — ответил честно. — Но в правильном порядке. Сначала сломаю. Потом ты захочешь. Потом попросишь. И тогда я дам тебе столько детей, сколько захочешь. И ты будешь счастлива. Потому что будешь знать: это твой выбор. Не мой.

Я засмеялась. Сухо, надрывно, до кашля.

— Ты больной.

— Да, — легко согласился он. — Но ты тоже.

Он подошёл ближе, присел на корточки передо мной. Мы оказались на одном уровне. Его глаза, серые, почти чёрные в этом свете, смотрели прямо в мои.

— Ты сейчас думаешь, что ненавидишь меня, — сказал тихо. — И это нормально. Ненавидь. Плачь. Кричи. Бей, если хочешь. Но завтра в десять утра ты будешь в зале № 3. В своём самом строгом костюме. И сделаешь выбор. — он сделал паузу, провёл большим пальцем по моей нижней губе, — И что бы ты не выбрала, я приму твой выбор.

Я смотрела на него и чувствовала, как кровь стучит в висках. Его палец на моей губе был тёплым, спокойным, будто он гладил кошку, а не женщину, у которой час назад вырвали кусок из тела.

«…и что бы ты не выбрала, я приму твой выбор».

Это прозвучало так мягко, что я почти поверила.

Почти.

Я медленно подняла руку, накрыла его ладонь своей и сжала. Крепко. Он даже не моргнул.

— Хорошо, — сказала я, и голос был чужой, металлический. — Тогда слушай мой выбор прямо сейчас.

Я встала. Медленно, хотя всё внутри кричало от боли. Выпрямилась. Посмотрела ему в глаза сверху вниз.

— Завтра я приду в зал № 3. В своем лучшем костюме. С идеальной причёской. И завтра я тебя посажу.

Он медленно встал, посмотрел в глаза, а после нежно поцеловал в лоб.

— Да завтра малыш, отдохни сегодня.

Глава 23

Десять минут до заседания. Я стою в коридоре Московского городского суда, прислонившись спиной к холодной мраморной стене, и пытаюсь дышать ровно. В руках — папка с материалами дела, пальцы так крепко сжимают её, что костяшки побелели. Костюм — тёмно-синий, идеально сидящий, как вторая кожа, — тот самый, в котором я выигрывала дела, когда мир ещё имел смысл. Волосы собраны в строгий узел, ни одной прядки не выбивается. Макияж минимальный, но глаза подчёркнуты — чтобы никто не увидел в них усталости. Или боли.

Внутри всё

болит. Аборт был вчера, и тело ещё не простило мне этого. Тянущая боль внизу живота, как напоминание, что я вырвала из себя часть его. Часть нас. Я запрещаю себе думать об этом, но мысли лезут, как паразиты: "А если бы оставила? А если бы он изменился?" Нет. Нет. Это слабость. А слабость — это то, что он любит ломать.

Коридор полон людей: адвокаты снуют с папками, подсудимые с опущенными головами, родственники с красными глазами. Шум голосов, эхо шагов, запах пыли и старой бумаги. Я стою в стороне, у окна, глядя на мокрую Тверскую внизу. Декабрьский дождь моросит, размазывая огни машин. Семнадцатое декабря. День, когда всё кончится. Или начнётся заново.

Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я нервничаю — впервые за годы практики. Руки слегка дрожат, я прячу их в карманах жакета. Что, если я не смогу? Что, если в зале, глядя на него, я вспомню его губы на моей шее, его руки на моих бёдрах, тот подвал, где я стреляла и кончала одновременно? Что, если моя решимость рассыплется, как карточный домик? "Ты моя", — эхом звучит его голос в голове. Нет. Сегодня я посажу его. За всё. За двенадцать женщин. За себя. За то, что он сделал со мной.

Я смотрю на часы: девять пятьдесят. Ещё десять минут. Присяжные уже внутри, судья, наверное, тоже. Гособвинитель — тот же мальчишка, что пытался меня утопить раньше, — наверняка репетирует речь. А я стою здесь, одна, и борюсь с тошнотой. Не от процедуры вчера, а от страха. Страха, что он увидит во мне слабость. Что выиграет снова.

Шаги за спиной. Тяжёлые, уверенные. Я знаю этот ритм. Знаю этот запах — смесь дорогого одеколона и чего-то тёмного, первобытного. Не оборачиваюсь. Не могу. Но тело уже реагирует: мурашки по спине, тепло между ног. Проклятое тело.

— Анна Игоревна, — его голос низкий, почти интимный, как будто мы не в суде, а в постели. — Доброе утро.

Он подходит ближе, останавливается в полуметре. Я чувствую его тепло, даже не касаясь. Поворачиваюсь медленно, поднимаю глаза. Кирилл стоит передо мной — в чёрном костюме, белая рубашка, галстук завязан идеально. Лицо спокойное, но в глазах — буря. Серые, как зимнее небо, они смотрят на меня так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире.

— Ты выглядишь… уставшей, — говорит тихо, не повышая голоса. В коридоре люди проходят мимо, но для него их нет. Только я. — Болит?

Я сглатываю.

— Не твое дело, — цежу сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он дрожит. — Иди в зал.

Он не двигается. Вместо этого делает шаг ближе, так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Рука его поднимается — медленно, осторожно, — и касается моего запястья. Легко, как перышко. Но от этого прикосновения по телу пробегает ток.

— Даже если ты меня посадишь сегодня, это не конец. Я буду ждать тебя. Всегда.

шепчет он, наклоняясь ближе. Губы почти касаются моего уха. — И ты придешь.