Возражение отклоняется
Шрифт:
— Знаю — голову склоняет на бок, улыбается.
— Хотела услышать от тебя перед этим, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что я выиграла. Скажи это.
— И в чем же твоя победа малышка? В итоге ты потеряла все, что так любила.
— Я знала что легко не будет, и ожидала что ты сделаешь все что бы осложнить мне жизнь...
— Я? — перебивает он меня вдруг и заходится смехом, низким, искренним, от которого у меня по спине бегут мурашки. — Я ничего не делал, Ань. И пальцем не пошевелил.
Я молчу. Смотрю
— Меня попросили уволиться, — шиплю я, прикусывая внутреннюю сторону щеки до боли, чтобы голос не сорвался. — Клиенты уходят. Соцсети... все эти статьи, комментарии.
Он подаётся вперёд, локти на стол, глаза впиваются в мои — серые, спокойные, без единой тени вины.
— А на что ты рассчитывала? — голос его становится тише, почти интимным. — Ты посадила того, кого должна была защищать. Ты сама запятнала свою репутацию. Ради мести. Ради призрачного чувства победы надо мной?
Я отвожу взгляд первой. Не выдерживаю. Смотрю на обшарпанный стол, на его руки.
— Я не мстила, — выдавливаю наконец. — Я сделала то, что должна была. Для себя. Для тех женщин. Для...
— Для справедливости? — он усмехается, но уже без смеха, только уголок рта дёргается. — Посмотри на себя, Ань. Ты призрак, ты сломана. Уезжаешь в никуда, потому что здесь тебя сожрали. И всё это — твоя работа. Не моя.
Тишина. Тяжёлая, как бетонные стены вокруг.
— Ты могла быть со мной, — продолжает он тихо, почти шёпотом. — Могла выиграть по-настоящему. Деньги, власть, всё, что захочешь. Но выбрала это. И теперь спрашиваешь у меня признания в поражении?
Я поднимаю глаза. Голос мой дрожит, но я не прячусь.
— Я выиграла свободу. От тебя.
Он откидывается обратно, улыбается — медленно, почти нежно.
— Ты проиграла — улыбается — А я сделал то, что и хотел с самого начала, сломал тебя.
Я смотрю на него и не нахожу что ответить сразу. Потому что в глубине души, там, куда я не заглядывала месяцами, знаю: он прав. Не полностью — но достаточно, чтобы стало больно.
— И я пришла к тебе... — говорю еле слышно, но он услышал.
— Ты пришла, — повторяет он тихо, почти шёпотом, и в его голосе нет торжества. Только констатация факта, как будто он ждал этих слов с самого начала. — Вот и всё доказательство, малышка. Ты могла улететь, не оглянувшись. Могла стереть меня из головы, как ненужный файл. Но ты здесь. Сидишь напротив. В этой комнате. Спрашиваешь у меня разрешения на свою победу.
Я молчу. Смотрю на его руки на столе — спокойные, уверенные. На белую рубашку, которая не должна быть здесь. На глаза, которые видят меня насквозь.
— Ты всегда знала, что вернёшься, — продолжает он, не повышая голоса. — Не за прощением. Не за любовью. А чтобы убедиться, что я всё ещё держу тебя.
Я сглатываю. Горло саднит.
— Я пришла попрощаться, — выдавливаю наконец. — Один раз. Навсегда.
Он
— Прощайся, Ань. Я не держу. Никогда не держал. Ты сама себя держала. Всё это время.
Тишина. Густая, как дым.
Я встаю. Ноги тяжёлые, будто налиты свинцом. Делаю шаг к двери.
— Ты ошибаешься, — говорю, не оборачиваясь. Голос мой дрожит, но я не прячу это. — Я улечу. И забуду. И буду жить. Без тебя.
— Конечно, — отвечает он спокойно. — А ты хочешь этого?
Я хочу уйти. Должна уйти. Рука уже поднята, чтобы постучать в дверь. Но не стучу. Замерла. Молчу. Смотрю на него через плечо — и не двигаюсь.
Он встаёт. Медленно, без резких движений. Подходит ближе. Шаг. Ещё один. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую запах — чистый, свежий, как будто он только что из душа. Мыло, лёгкая горечь одеколона, тепло кожи. Не тюремный запах. Не казённый.
Он тут не сидит.
Он пришёл сюда, потому что знал, что я приду к нему.
Его рука поднимается — медленно, осторожно, как будто я дикий зверь, который может сорваться. Пальцы касаются моей щеки. Тёплые. Уверенные. Гладят нежно, от виска к подбородку, оставляя за собой дорожку огня.
Я не отстраняюсь.
— Выходи за меня, — говорит он тихо, почти шёпотом, прямо у моих губ.
Сердце останавливается.
Мир сужается до его глаз — серых, глубоких, в которых я тону уже второй раз в жизни. До его пальцев на моей коже. До запаха, который я пыталась забыть полгода.
Я не дышу.
Не двигаюсь.
Не отвечаю.
Только смотрю на него, и внутри всё рушится — стены, которые я строила месяцами, броня, которую надевала каждый день, ложь, которую повторяла себе по ночам: «Я свободна».
Он ждёт. Не давит. Не повторяет. Просто стоит, гладит щёку большим пальцем и смотрит.
— Нет, — выдавливаю наконец, едва слышно, но твёрдо. Голос срывается на последнем слоге, как будто само слово рвётся из горла против моей воли.
Кирилл улыбается. Второй рукой он обхватывает меня за талию — уверенно, но не грубо, — и прижимает к себе. Близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, биение его сердца — ровное, спокойное, в отличие от моего, которое колотится как бешеное.
— Возражение отклоняется, — говорит он тихо, почти у моих губ.
И целует.
Не спрашивает. Не ждёт. Просто берёт.
Губы твёрдые, требовательные, но не жёсткие — как будто он знает, что я уже не сопротивляюсь. Поцелуй глубокий, медленный, будто он смакует каждую секунду, которую ждал полгода. Его рука на моей талии сжимается сильнее, прижимая меня так, что между нами не остаётся воздуха.
Я не отталкиваю.
Не могу.
Руки сами поднимаются — медленно, неуверенно — и ложатся ему на грудь. Не для того, чтобы оттолкнуть. Просто чтобы почувствовать. Твёрдость мышц под рубашкой. Тепло.