Внутри страны
Шрифт:
имена, но в основном это были мужчины, в основном среднего возраста, и один из мужчин сочинял окончательный вариант каждого из своих рассказов, часами стуча по пишущей машинке указательным пальцем, окрашенным никотином.
Я печатаю медленно и внимательно. Я смотрю на клавиатуру и пытаюсь увидеть в воздухе между моим лицом и клавишами слова, которые собираюсь напечатать. Я делаю ошибки, но почти всегда осознаю их за мгновение до того, как сделаю. Я вижу правильную букву в воздухе, а затем неправильную на пути моего указательного пальца, но слишком поздно, чтобы остановить палец от нажатия. Металлический молоточек взлетает и ударяет по бумаге, но я заранее знаю, что на странице появится неправильная буква. И всё же я не сразу понимаю, какое слово
Я изучаю каждое слово с ошибкой. Мне интересно, как я их допустил. Иногда я провожу пальцем по клавиатуре сначала по траектории, по которой он должен был пройти, а затем по траектории, по которой он должен был пройти, и удивляюсь, почему мой палец свернул не туда. Иногда я читаю предложение с ошибкой, словно читаю сообщение, написанное кем-то другим.
Два часа назад, когда я печатал страницу о своей научной деятельности в округе Мельбурн, мой палец совершил свой обычный длинный диагональный прыжок с первой на вторую букву слова «soils». Подушечка пальца благополучно приземлилась на вторую букву, но затем, возможно, вспомнив свой стремительный прыжок с « s» на « o» , мой указательный палец пролетел ровно вдвое большее расстояние от « o» . Затем палец совершил один короткий и один длинный прыжок, чтобы закончить слово, так что предложение, когда я посмотрел на него, выглядело так: « I was once a» (Я был когда-то…) ученый душ.
Когда я думаю о душе, я думаю о призрачной форме тела. Я думаю о своей собственной душе как о призрачной форме моего собственного тела. Когда произойдет то событие, которое заставит других людей говорить обо мне, что я умер, моя призрачная форма отделится от моего тела. Куда унесется моя душа, я пока не знаю. Но, возможно, мой призрак знает немного больше, чем я. Возможно, два часа назад призрак моего указательного пальца оттолкнул палец, который я видел прыгающим и скачущим по клавиатуре моей пишущей машинки. Возможно, мой призрак набрал одну букву вместо другой, чтобы сказать мне, что у моего родного района есть душа.
Возможно, у моего родного округа есть душа. Возможно, когда луга между прудами Муни и Мерри будут застроены дорогами и домами, а сами два ручья – струящийся ручей и ручей, текущий с севера, – превратятся в бетонные дренажные трубы, тогда мой округ, можно будет сказать, умер, и его призрак от него отдалится. И, возможно, однажды в стране призраков моя собственная душа – мой собственный дрейфующий призрак – увидит, как к ней плывет призрак, похожий на девственные луга между призраком струящихся прудов Муни и призраком реки Мерри, текущей с севера.
Если бы ты, читатель, иногда вставал из-за своего стола в глубине знаменитого Института и иногда заглядывал в атлас вместо книг с цветными иллюстрациями птиц или трав прерий или в подборки страниц писателей из далеких штатов Америки, ты бы со временем нашел название каждого места, упомянутого мной на страницах, и имена некоторых людей, которых я не упомянул.
Я уже писал на другой из этих страниц названия мест, которые вы или я могли бы проехать, читатель, если бы мы отправились сначала на юг от Идеала, Южная Дакота, к реке Платт, а затем вверх по течению до слияния рек Норт-Платт и Саут-Платт, а оттуда вверх по течению вдоль Саут-Платт к Клаймаксу, Колорадо, а затем к району между ручьями Хопкинс и Расселс-Крик. Нас не так уж интересовал Норт-Платт, читатель, но теперь мне пора напомнить вам, что по пути в Клаймакс и далее мы проехали мимо места слияния Саут-Платт и реки, которая могла бы привести нас в место, несколько отличное от Клаймакса, Колорадо, и могла бы никогда не привести нас в район между ручьями Хопкинс и Расселс-Крик. В округе Уэлд, Колорадо, недалеко от города Ла-Саль, находится место слияния рек Саут-Платт и Томпсон. Если бы в Ла-Салле мы свернули в малую реку вместо того, чтобы следовать по Саут-Платт к Клаймаксу и дальше, мы бы почти сразу прибыли в
Читатель, так часто читая о районах между реками, ты, возможно, задаёшься вопросом, когда же я напишу о самом заметном из всех таких районов: районе между реками Норт-Платт и Саут-Платт на западе Небраски. Ты, возможно, задаёшься вопросом, когда же я упомяну о районе странной формы между двумя реками, сливающимися недалеко от города Норт-Платт в округе Линкольн, который не следует путать с штатом.
столица Линкольна в округе Ланкастер, почти в трехстах километрах к востоку.
Я только сейчас упомянул об этом районе, читатель, но я смотрю на него или мечтаю увидеть его с тех пор, как начал писать. Почти сразу же, как я начал рассматривать карты Америки, я заметил район, который мог бы иметь форму женской груди, если бы реки Норт-Платт и Саут-Платт встретились в округе Моррилл, а не тянулись бок о бок через четыре округа на протяжении почти двухсот километров. Как я мог не заметить, почти сразу же, как начал рассматривать карты, район, который мог бы иметь форму женской груди, но на самом деле имеет форму нелепого носа?
И как я мог не задаваться вопросом, кем бы я мог стать, если бы родился в районе между рекой Норт-Платт, текущей из Вайоминга, и рекой Саут-Платт, притекающей из Колорадо, и что бы я мог делать, если бы продолжил жить на лугах округа Моррилл, или округа Гарден, или немного южнее, в округе Дьюэл, главный город которого — Чаппелл?
OceanofPDF.com
Каждое воскресенье моего детства я видел в шёлке облачений и церковных покровов зелёный, красный, белый или фиолетовый цвет. Каждую неделю на один час появлялся тот или иной из этих цветов, строго в соответствии с календарём Римско-католической церкви.
Цвета, появляющиеся и исчезающие, были похожи на нитки, которые я наблюдала в руках девочек на уроках шитья в пятницу днём в классе. Иногда я просила девочку позволить мне взглянуть на изнанку ткани в её руках – сторону, дальнюю от медленно формирующегося узора из листьев, цветов или фруктов. Я верила, что на лицевой стороне ткани, под глазами девочки, начинает проявляться приятный узор. Но я изучала ту сторону ткани, которая, казалось, была менее важна. Я наблюдала за спутанными нитями и узелками смешанных цветов внизу, пытаясь уловить намёки на формы, совершенно отличные от листьев, цветов или фруктов. Мне бы понравилось притворяться перед девочкой, что я ничего не знаю об узоре, над которым она работает: притворяться, что думаю, будто спутанные цвета – это всё, чем я могу восхищаться.
Цвета и времена года в Церкви были сложными, но я видел их только снизу. Истинный узор был по ту сторону. Под ясным утренним небом вечности долгая история Ветхого и Нового Заветов представляла собой богато окрашенный гобелен. Но со своей стороны, под изменчивым небом округа Мельбурн, я видел лишь причудливо переплетённые зелёный, белый, красный и фиолетовый, и я создавал из них любые узоры, какие только мог.
Литургический год начинался с Адвента, времени ожидания Рождества. Однако цветом Адвента был не зелёный цвет надежды, а фиолетовый – цвет скорби и покаяния. И хотя в церкви год только начинался в Адвент, снаружи, в округе Мельбурн, весна…
почти закончился. В конце Адвента наступал сезон Рождества и белого для радости. Но всего несколько недель спустя, и в первую волну летней жары в округе Мельбурн, цвет снова становился зеленым на время после Богоявления и ожидания Пасхи. Зеленый сохранялся в самые жаркие недели лета, когда на окраине округа Мельбурн могли полыхать лесные пожары. Затем, в то время года, когда я родился, когда в конце февраля дул северный ветер, начинался Великий пост, и снова появлялся тот же фиолетовый, который был поздней весной и ранним летом цветом Адвента. Пасха, в мягкие дни в конце осени, была белой. Белый продолжался в течение полутора месяцев сезона после Пасхи, но в воскресенье Пятидесятницы, в туманные первые недели зимы в округе Мельбурн, появлялся редкий и яркий красный цвет.