Внутри страны
Шрифт:
В последнюю неделю января в округе Мельбурн и соседних округах как минимум один день обязательно дует северный ветер. Каждый год в этот день ветер настолько сильный, а воздух настолько горячий, что даже жители пляжей или улиц округа Мельбурн смотрят в небо, чтобы увидеть дым лесных пожаров вдали от побережья. И даже если дыма нет, люди думают о наступающем феврале, с его более жаркими днями и более сильными ветрами.
Я родился в конце февраля, когда дул северный ветер. В январе, предшествовавшем этому февралю, в графствах вокруг округа Мельбурн лесные пожары уничтожили больше лесов, лугов и городов, унеся жизни больше людей, чем любые пожары сожгли и убили за всё время с тех пор, как европейцы впервые поселились в этих графствах. Даже когда я родился, спустя месяц после
Некоторые места – это не одно место. На первой моей фотографии я трёхнедельный ребёнок, лежу на руках у отца, пока он стоит под фруктовым деревом на лужайке в самом сердце моего родного района между прудами Муни и Мерри. Каждый год из последних десяти, в такой жаркий и ветреный день, как сегодня, когда дует северный ветер, я смотрел на эту фотографию. Ничего на фотографии не изменилось с того последнего жаркого и ветреного дня, когда я смотрел на лужайку и фруктовое дерево. Ребёнок всё ещё моргает от солнца; отец всё ещё смотрит на ребёнка сверху вниз и натянуто улыбается. Место, где они стоят, всё то же самое на лужайке. Но место, где я нахожусь, изменилось. Место, где я стою, чтобы посмотреть на фотографию, – это не одно место. Я стою в одном месте за другим, там, где стоят те мужчины, которые видят себя детьми на той же фотографии, что я держу в руках, но которых никогда не увозили маленькими детьми из их родного района. Я стою на одном участке лужайки за другим, под одним фруктовым деревом за другим, и вспоминаю одно за другим все участки лужайки и все фруктовые деревья, под которыми я стоял в детстве, и в юности, и в зрелом возрасте в районе, где я прожил всю свою жизнь, между прудами Муни и Мерри.
Каждый год, в конце января, в один из дней, когда дул северный ветер, я переставал проходить мимо девушек-женщин в караван-парке. Я видел достаточно, чтобы убедиться, что каждая из моих девушек-женщин вскоре позволит какому-нибудь юноше-мужчине заявить на себя свои права. В следующем году, когда я буду искать её, она присоединится к девушкам, юношам и юношам на пляже, а через несколько лет она уже не будет сопровождать родителей, когда они будут пересекать равнины в январе.
В тот январский день, когда я предчувствовал это, я натягивал шляпу на глаза и наконец направлялся к пляжу. Я пробирался сквозь первую попавшуюся прогалину в ветрозащитные заросли тамарисков, затем взбирался на невысокие дюны и впервые за год шёл по песку. Я не обращал внимания на вой, пену и рев идиотского моря. Я не поднимал головы и продолжал идти, пока не наткнулся и не изучил в течение десяти секунд из-под низких полей шляпы тело женщины лет шестнадцати-сорока, одетой только в купальник, лицо которой скрывалось за одним или несколькими из следующих: солнцезащитные очки, скрещенные руки, цветной журнал с фотографией женщины в купальнике на обложке или соломенная шляпа с ещё более широкими полями.
чем моё собственное. Найдя и осмотрев это тело, я направился к невысокому зданию из серого камня, которое служило мужской раздевалкой и туалетом.
Там, в одной из темных кабинок, с закрытой за мной дверью и стенами из серого камня передо мной, я закрыл глаза и заставил себя мечтать о том, как сделаю с телом на пляже то же, что какой-нибудь мальчишка или юноша, никогда не помышлявший о лугах, сделает с каждой из моих девушек-женщин в будущем, пока он и она будут в моем родном крае между прудами Муни и Мерри, а я - в крае болот и вересковых пустошей между ручьями Скотчменс-Крик и Эльстер-Крик.
В тот день ближе к концу января, когда мне приснилось тело на пляже, я выходил из здания из серого камня, шёл по улицам провинциального города и направлялся вглубь острова. С холма, где жила моя бабушка, на северной окраине города, я, как обычно, смотрел в сторону равнины, прежде чем сворачивал и входил через калитку в штакетнике. Каждый раз я шёл в прачечную на заднем дворе белого дома и вешал соломенную шляпу за дверью прачечной ещё год. Затем я возвращался домой и до конца января держался затенённых комнат.
Я держался гостиной, где ковёр был выцветшего
В сумерках, в один из тех дней конца января, я вышел в садик у гостиной. Свет горел, жалюзи в комнате не были опущены, но никто не сидел в креслах и не стоял у книжных полок. Я шелестел листьями плюща; я толкал аиста взад-вперед, пока цементная плита, прикреплённая к его лапам, не застучала о каменные плиты. Я открыл кран, и вода хлынула в цементный бассейн, перелилась через края и залила землю вокруг. Я издавал все эти звуки, словно мог вызвать к окну мужчину, который где-то в комнате спокойно сидел за столом и писал любимой девушке, которая жила в другой стране.
Я отступил ещё дальше, пока нависающий плющ не образовал вокруг меня пещеру. Земля под моим пригвождением была влажной от воды из-под крана. Если бы мужчина подошёл к окну, я бы полностью скрылся от него. Но мужчина продолжал писать, скрывшись из виду. Я его не видел. Всё, что я мог услышать или увидеть в такой вечер, – это звук, словно рука скребёт плющ над моей головой, и тёмный силуэт птицы, улетающей прямо надо мной. Даже в январе чёрные дрозды всё ещё высиживали яйца и кормили птенцов в живых изгородях и кустарниках вокруг каменного дома.
В тот год, когда мне было четырнадцать, и я проводил свой второй январь в каменном доме, я искал гнёзда чёрных дроздов. Три дня я всматривался в каждый клочок зелени, где могло быть спрятано гнездо. Я тщательно подсчитывал найденные гнёзда, каждое яйцо и птенца.
Сегодня я не могу вспомнить, начал ли я поиски гнезд черных дроздов самостоятельно или меня сначала подтолкнули к этому дядя и тети.
Подразумевалось, что я веду войну с птицами, потому что они портят плоды на деревьях в саду за домом. Но сегодня мне кажется, что половинчатые яблоки и груши, а также маленькие, деревянистые инжиры каждый год оставляли падать и гнить на траве. Возможно, я решил вести войну с чёрными дроздами, потому что они были европейскими и вытеснили некоторых местных птиц.
Я объявил войну всем гнездящимся птицам и их птенцам. Всякий раз, когда я находил выводок птенцов, я заворачивал их в нейлоновый чулок и топил в ведре с водой. Каждое найденное сине-зелёное яйцо я разбивал о кирпичную стену в дальнем углу заднего двора. Я осматривал каждое разбитое яйцо и подсчитывал невылупившихся птенцов, которых я уничтожил.
Я отчитывался перед тётями о своих подсчётах, и они платили мне пенни за каждого утонувшего птенца и каждый выпавший эмбрион. Я отчитывался честно, и если бы тёти спросили, я был готов, чтобы они подсчитали трупы, как вылупившихся, так и невылупившихся. Но я боялся, что женщины увидят те яйца, в которых была лишь капля крови, хотя я уже размазал эту каплю и помешал её веточкой, чтобы полюбоваться ярко-оранжевой полоской там, где кровь соединялась с жёлтым желтком.
Я не спешил прятать вылупившихся птенцов, которых утопил, или птенцов, которые ещё не вылупились, но имели узнаваемые тела. Целые или почти целые трупы с голыми животами и выпученными веками, словно…
Чёрная смородина и ухмыляющиеся рты из сливочной резины – всё это, возможно, навело бы моих тёток на мысль о рождении. Но пятна крови, смешанные с желтками, подумал я, навели бы женщин на мысль об оплодотворении.
Летом, когда мне было тринадцать, и я проводил свои первые каникулы в каменном доме, я нашёл в книжном шкафу в гостиной томик, купленный у продавца книг по почте, со словами «Знаменитые художники» в названии. (Мои тёти в основном не выходили из дома, и их часто видели вырезающими купоны из газет или расписывающимися за посылки у входной двери.) Иллюстрации в книге были первыми большими цветными репродукциями картин, которые я видел. Каждый день перед прогулкой в караван-парк я изучал пейзажи и обнажённую натуру.
Мистики, розенкрейцеры, тамплиеры в Советской России
Научно-образовательная:
история
религиоведение
рейтинг книги
