Внутри страны
Шрифт:
Или я мог бы стать учёным, изучающим имена. Каждую из десяти конкретных вещей пришлось бы назвать, как и каждое из её особых качеств. Я бы дал вещам и их качествам чёткие имена, которые хорошо звучали бы, если бы я произносил их вслух на равнинах моего родного края. Из всех наук, которые я мог бы изучать, наука имён поглотила бы меня больше всего. Ещё до того, как я узнал, существуют ли мои десять вещей, я выбрал имена, которые могли бы им подойти.
Читатель, вот тебе мои названия десяти вещей, которые я, как учёный, надеялся найти в почве района между прудами Муни и рекой Мерри. И если ты, читатель, задаёшься вопросом, как эти названия могли попасть в американский язык, а не в какой-то более тяжёлый, то, возможно, ты не совсем тот читатель, за которого себя принимаешь.
Окрашивающий
Я бродил по родному краю, бормоча эти и другие подобные названия. Я чувствовал, как почва между прудами Муни и Мерри прилипает к подошвам моих ботинок, и предполагал, что скоро стану единственным человеком, у которого есть названия для того, что было самым важным в его родной земле.
Но моя родная земля не имела ничего, что было бы ей свойственно. Я узнал, что вещи в почве – это всего лишь образцы других вещей. Моя родная земля немного отличалась от других почв, но лишь потому, что сотни вещей в ней были организованы.
в узорах, немного отличающихся от узоров тех же сотен вещей в почвах других районов.
Я подумывал стать учёным, изучающим закономерности. Я мог бы изучить некоторые из тысяч закономерностей, которые могли бы проявиться среди сотен объектов в почве во всех районах между всеми ручьями округа Мельбурн. Затем я мог бы изучить те закономерности, которые проявлялись только среди объектов моей родной почвы. И если бы я не узнал достаточно из этих закономерностей, я мог бы изучить сходство между ними. Я мог бы попытаться изучить сходство между образцами моего родного района, в отличие от сходства между образцами в почвах других районов.
К этому времени я уже предвидел, что со временем изучу даже закономерности в сходстве между узорами. Однако я не мог представить, как, гуляя по земле между прудами Муни и Мерри, я думал, что эта почва – именно та, а не другая, только из-за чего-то в узоре определённого сходства между узорами сотен вещей, встречающихся в почве.
Я вспомнил, как меня немного воодушевляло изучение имён, и подумал стать учёным, изучающим слова или даже языки. В сумерках летних вечеров, когда люди отдыхали в своих садах, я бродил по всему родному краю. Я проходил мимо раскинувшихся вилл на высоких склонах, возвышающихся над прудами Муни; я забирался в глубь обнесённых стенами дворов Старого города; я даже крадучись обходил острые ограды отдаленных усадеб у истоков реки Мерлинстон. Всякий раз, когда я слышал тихую речь по ту сторону забора или стены двора, я останавливался, чтобы прислушаться и сделать заметки. Я замечал странно произносимые слова или неожиданно расставленные ударения; иногда я слышал целую фразу, которая могла бы быть частью отдельного диалекта моего родного языка. Со всеми моими заметками я мог бы стать учёным, изучающим глубины языков. Я мог бы узнать, что язык растёт из корней и почвы, как трава. Я мог бы досконально изучить диалект моего родного края. Я мог бы изучить почву и даже горные породы, говоря на языке моей родины.
Мне следовало бы дольше прислушиваться к гулу, доносившемуся из садов и дворов. За живыми изгородями из кипарисов и аллеями агапантусов на территории вилл, обращенных на запад через долину прудов Муни, за рядами железных шипов, тянущимися далеко вглубь и скрывающимися из виду вокруг последних оставшихся усадеб, там, где начинается мелководный Мерлинстон.
струйки с возвышенностей, а за стенами из светлого кирпича в Старом городе, со мхом в трещинах и с алыми цветами, льющимися из урн на угловых столбах, — глубоко в уединении своих домов, люди моего района говорили по-особенному, потому что почва речи, где пускали корни их речи, была особой почвой речи.
Мне следовало бы изучить эту конкретную почву речи, но мне надоело слушать из тени живых изгородей, из-за каменных стен и рядов железных шипов. Однажды воскресным зимним днём, когда люди между прудами Муни и Мерри сидели в своих библиотеках, а единственными фигурами, различимыми в пустых садах вилл под серым небом,
В тот зимний воскресный день, прежде чем вернуться к столу, я стоял на холмике, заросшем сорняком и алтеем, рядом с заброшенной спортивной площадкой. Оттуда я смотрел на запад, на глинистые земли, усеянные крышами деревень, и на пологие низины у долины прудов Муни; я смотрел на восток, на пёстрые крыши Старого города, а затем на пустоши в сторону реки Мерри; затем я смотрел на север, где дома и деревни становились всё реже, и открывались луга, усеянные красноватыми камнями и тёмно-зелёными кустами дерезы. Я увидел на дальней стороне лугов сине-черный хребет горы Маседон, которая служила мне ориентиром всю мою жизнь и на которую я смотрел с выгодных позиций во многих частях округа Мельбурн, но которую я никогда не посещал, так что всякий раз, когда я вижу цветную фотографию одного из особняков горы Маседон, окруженного рощами деревьев с листьями цвета золота и пламени и зарослями рододендронов с пучками розовых и пурпурных цветов, я не могу понять, как эти огромные дома и все эти разноцветные листья и цветы могли быть расположены внутри того, что всегда
Мне показалось, что это темно-синяя масса деревьев, произрастающих в округе Мельбурн и соседних округах, если только эта темно-синяя не является всего лишь облаком, проплывшим между мной и каким-то районом Европы или Азии.
Я посмотрел через свой родной край на гору Маседон. Я мечтал стать учёным многих направлений, чтобы иметь возможность мыслить и говорить как человек, живущий между прудами Муни и рекой Мерри. Но в тот воскресный день я надеялся услышать из собственных уст лишь несколько слов, звучащих по-особенному.
Я уперся ногами в сорняки. Я повернулся лицом к северо-западу, открыл рот и ждал, когда ветер придёт из округов, названий которых я не знал, и прольётся через холодные тёмно-синие холмы, известные как Центральное нагорье, а затем превратится в особый ветер на склонах ручья Джексон, в извилистой долине Марибирнонга и, наконец, на лугах моего родного округа. Я открыл рот и ждал, когда ветер обдует мой язык.
На этих страницах я пишу не от руки. Я сижу за пишущей машинкой и указательным пальцем правой руки нажимаю все клавиши, кроме большой немаркированной клавиши в левом нижнем углу, которая поднимает ролик для набора заглавных букв, кавычек, амперсандов и других редких знаков.
Я не утверждаю, что мой способ печати на страницах чем-то выделяется, но единственный человек, о котором я читал и который печатал так же, как я, — это персонаж книги «Истории жизни» А. Л. Баркера, опубликованной в Лондоне в 1981 году издательством Hogarth Press.
Фотография А. Л. Баркер на суперобложке «Историй жизни» показывает, что автором является женщина, хотя её имя нигде не упоминается. Книга представлена как сборник художественных произведений, но между этими произведениями есть отрывки, рассказанные от первого лица женщиной-рассказчицей; эти отрывки, по-видимому, являются автобиографией. В одном из отрывков между рассказами рассказчица описывает одну из своих первых работ в молодости в конце 1930-х годов. Она работала в лондонском издательстве, в офисе, где авторы писали и редактировали страницы журналов, предназначенных для тех, кого я называю в других местах этих страниц «девушками-женщинами». Журналы были в основном заполнены короткими рассказами. Рассказчица « Историй жизни» с удивлением обнаружила, что авторы этих рассказов, которые с нетерпением читали тысячи девушек-женщин во многих странах, были в основном мужчинами. Писательницы использовали женские перья.