Внутри страны
Шрифт:
Пейзажи с густой тенью под деревьями, с журчащими ручьями и плывущими облаками принадлежали к ландшафту моей собственной мечты: месту, где я когда-нибудь буду жить, с чередующимися полосами белой травы и зеленых деревьев вокруг дома с крышей из красного железа.
Обнажённые натуры вызывали у меня отвращение. Кожа женщин была желтоватой; их тела – слишком пухлыми. Ткани под лежащими телами были слишком насыщенного малинового или пурпурного цвета, а тщательно выложенные складки на них вызывали во мне отвращение к богатству и власти европейских мужчин, которые могли приказывать своим служанкам
Даже в последние дни того первого января, когда я думал о женских телах на пляже, а не о лицах девушек из моего родного района, обнажённые натуры меня не привлекали. Их загорелая кожа напоминала мне о болезнях Европы, ещё не известных от прудов Муни до реки Мерри. Я думал о девушках, умирающих раньше времени. Я думал о какой-то хрупкой мембране, лопающейся внутри моего собственного тела, когда я стоял в тёмной кабинке с серыми стенами. Я думал о красном и кремово-белом, вырывающихся из меня. Я думал о себе вдали от родного района, рядом с ненавистным мне сине-зелёным морем, где красные и болезненно-белые воды Европы стекают со стен вокруг меня.
Но я видел краски Европы только этим летом. В следующий год я прогулялся до кемпинга в первый день отпуска и снял с полки том в коричневой обложке, издали напоминающей старую кожу. Пейзажи
Европа осталась на своих местах, но обнажённые фигуры исчезли. Одна из моих тётушек аккуратно вырезала каждую тарелку с наклейкой, оставив вместо обнажённой фигуры белый лист с крошечным следом клея. Название каждой картины было напечатано внизу страницы, но над ним был только чистый лист бумаги с желтоватой коркой или струпьёй в центре.
Я заглянул в комнату из-под плюща. На полке под стеклянными дверцами книжных полок я увидел номера журнала, который прислали моим тётям из Нью-Йорка. Мои тёти выписывали этот цветной журнал.
Они хранили самые последние номера на выступе книжного шкафа, а старые номера – за деревянными дверцами ниже. Одной из работ, которые я выполнял каждый год в обмен на свой бесплатный отпуск, было выносить на улицу и сжигать для моих тётушек стопку старых номеров за прошлый год.
Огненная печь, как её называли мои тёти, была почти круглой формы и достигала мне высоты по грудь. Стены были из серо-белых каменных блоков с отверстием внизу спереди для подкладывания дров и отверстием снизу для выгребания золы. Печь стояла в дальнем углу заднего двора, рядом с шелковицей.
В один из последних дней января каждого года я стоял на коленях на лужайке в тени шелковицы, вырывал страницы из журналов и комкал их, готовясь к сожжению. Некоторые ягоды созрели прямо надо мной, но я предпочитал их не трогать. Мне не нравились пятна, которые они оставляли на моих руках. Время от времени, когда меня особенно мучила жажда, я осторожно срывал одну из ярко-красных, полузрелых ягод и зажимал её между зубов. Если я прокалывал лишь одну дольку плода уголком зуба, кислый сок настраивал меня против всего урожая на дереве.
Я засунула в раскалённую печь страницы, которые мельком просматривала в затенённой гостиной и собиралась перечитать.
так много картинок и слов, что если бы я оставался в гостиной каждый день своего отпуска, вместо того чтобы бродить по караванному парку, и переворачивал страницу за страницей, я бы не дошел до конца Америки.
На зелёном склоне холма в Нью-Гэмпшире стоит дом с огромными окнами. За стеклом мужчина, его жена и их дочери тринадцати и четырнадцати лет смотрят на верхушки деревьев, окрашенные в красный и оранжевый цвета. Эти люди не пострадали в тот день, когда их портрет мгновенно почернел в печи. Стая серо-белых птиц над равниной…
Желтые загоны Канзаса, красные и белые амбары и зеленые поля, усеянные камнями, где мужчина, его жена, их дочь и ее муж работают вместе, разводя фазанов в Висконсине, — эти люди и эти птицы продолжали жить после того, как я увидел, как их фотографии превратились в пыль.
Люди и птицы продолжали жить, и я мог мечтать о них ещё долгое время, но жалел, что не выучил названия мест, прежде чем сжечь страницы. Я помнил названия штатов Америки, но никогда не узнаю названий маленьких городков или пар ручьёв в районах, где людям суждено прожить всю свою жизнь. Я никогда не смогу написать девушкам из Нью-Гэмпшира или молодой замужней женщине из Висконсина.
Мои тёти никогда бы не попросили меня разжечь печь в день северного ветра, но иногда дул ветерок, и несколько страниц вырывались из моих рук и летел по лужайке. Я шёл за этими страницами, осторожно ступая по мягким опавшим шелковичным ягодам. Иногда, когда я догонял пажа, молодая женщина или девушка смотрела с травы на небо района, далёкого от её собственного. Возможно, мне стоило пощадить ту единственную женщину.
Возможно, мне следовало бы принять её страничку за знак, что её следует спасти из огня. Если бы я сохранил эту страницу, то, возможно, нашёл бы в подписи под фотографией название городка, района или двух ручьёв, что позволило бы мне даже спустя много времени отправить письмо.
Но я бы спешил, даже по утрам, когда дул прохладный ветерок, закончить работу для тётушек, а потом пройтись, пусть даже в последний раз, среди лиц в караван-парке или тел на пляже. Я мог бы остановиться и посмотреть на лицо на траве, но я не пощадил её, где бы она ни жила.
Я совсем не забыл тебя, читатель. Ты бы удивился, если бы знал, как близко ты мне сейчас кажешься.
Читатель, я, возможно, далеко не тот человек, за которого ты меня принимаешь. Но кем, по-твоему, я являюсь? Я человек, как ты знаешь; но спроси себя, читатель, что ты считаешь человеком.
Легко представить себе тело мужчины, сидящего за этим столом, где разбросаны все эти страницы. Тело ещё не старое, но, конечно, уже не молодое, и живот немного выпирает.
И волосы на голове тела седеют по краям. Вы можете мечтать о том, как видите это тело, и я собирался написать, что вы можете мечтать о словах, которые рука тела пишет на страницах перед животом этого тела, но, конечно, вам не обязательно мечтать, раз вы сейчас читаете эту страницу.
Неужели ты, читатель, полагаешь, что, прочитав и увидев сны, ты узнал, кто я?