Внутри страны
Шрифт:
Как всегда, высматривая пары или более крупные речные системы, я пришёл к выводу, что мы, читатель, спустились по трём самым широким рекам на северо-западе штата Колорадо: Зелёной, Белой и Колорадо. Территория между этими реками почти лишена названий городов, за исключением одинокого названия Динозавр, на границе штата Юта.
Я собираюсь некоторое время писать, читатель, о том, как я стою в саду дома со стенами из белого камня и крышей из красного железа.
Дом принадлежал овдовевшей матери моего отца; она жила в доме с двумя незамужними дочерьми и одним неженатым сыном. В доме моей бабушки я провёл месяц летних каникул в те годы, когда думал, что превращаюсь из мальчика в мужчину. Мой собственный дом, где я жил с родителями, был так же далёк от дома с красной железной
район болот и вересковых пустошей между ручьями Скотчмен и Эльстер.
Я почти всегда оставался один в белом каменном доме, и к тому времени, как в двадцать лет я провёл там своё последнее лето, я, наверное, тысяч десять прошёл по потрескавшимся цементным дорожкам, среди клумб, беседок и островков кустарников, высаженных по образцу пятидесятилетней давности. Я прошёл, наверное, тысяч десять от ряда агапантусов у ворот до забора, отягощённого жимолостью, далеко за домом. И в какой-то момент моей прогулки, которая длилась почти целый год, состоящий из одних только января, я понял, каким человеком я буду всю оставшуюся жизнь.
Я узнал, что ни одна вещь в мире не является единой; что каждая вещь в мире состоит как минимум из двух вещей, а возможно, и из гораздо большего количества. Я научился находить странное удовольствие в том, чтобы смотреть на вещь и мечтать о том, сколько же вещей она может собой представлять.
Но я сам был частью этого мира, и я был не только мальчиком-мужчиной, гуляющим по извилистым садовым дорожкам под ясным голубым небом летом; я был ещё и мужчиной, предпочитающим не выходить из своей комнаты. В одном месте тропинки, по которой я шёл, на затенённой южной стороне дома, между высокими заборами, увитыми плющом, и тёмно-зелёными резервуарами для дождевой воды, из трещин в камне которых росли оранжево-красные настурции, я увидел окно комнаты, где человек, который так предпочитал сидеть, читал и писал о людях, оказавшихся на солнцепеке.
Ни одна вещь не была единым целым. Рядом с каждой тропой, по которой я шёл, какое-нибудь растение напоминало по виду или на ощупь человеческую кожу. Части цветков растений имели форму частей тела мужчин и женщин. Каждая вещь была чем-то большим, чем просто вещью.
Длинные зелёные листья, собранные вокруг агапантуса, были юбками из травы женщин, обнажённых выше пояса. Но любой из этих листьев, если я просунул в них руку, был кожаным ремнём, которым мои школьные учителя со всей силы били мальчиков по ладоням в наказание.
О некоторых вещах я знать не мог. Я никогда не встречал и даже не читал о ком-то, у кого был бы такой же странный недостаток, как у меня, – нос.
После того, как я ещё в детстве узнал, что не могу различать запахи, я начал откусывать цветы, разрезать их зубами и засовывать в них язык. Иногда я чувствовал вкус капли нектара, но другие, я был уверен, наслаждались чем-то гораздо более приятным.
Большую часть детства я срывал лепестки слоями и перемалывал зубами в кисловатый кашицу пыльные мужские части, липкие женские и твёрдые белые зачатки плодов. Но, став мальчишкой-мужчиной в саду белокаменного дома, я больше не чувствовал вкуса растений. В популярном журнале я прочитал список садовых растений, известных как ядовитые, и узнал не одно, вкус которого был мне знаком. Я ел их цветы – и сотни других видов чашечек, прицветников и цветочков –
потому что мне мешали наслаждаться их специфическими ароматами.
Будучи мальчишкой-мужчиной, я уже решил никому в будущем не говорить о своём носе. Некоторые считали, что я лгу о нём, чтобы возбудить их любопытство; они не верили, что нос может быть таким. Другие жалели меня, словно я чувствовал потерю чего-то, чем никогда не наслаждался. Несколько человек спрашивали меня, о чём я думаю, когда слышу разговоры о запахах. Я отвечал, что думаю об облаках. Невидимые облака плывут по воздуху над садами и деревнями. Люди с хорошим носом знают, когда эти облака проплывают мимо, но я, должно быть, часто стоял, ничего не подозревая, под небом, полным невидимых облаков.
Каждая вещь была чем-то большим, чем просто чем-то. Почти
Если я стоял у ворот каменного дома и смотрел на юг, поверх красных железных крыш домов и между рядами норфолкских сосен, отбрасывающих тень на улицы, я видел море. Если я смотрел на север, то видел, гораздо ближе, чем море на юге позади меня, первые загоны травы, образующие далеко простирающуюся равнину. Провинциальный городок с красными крышами и норфолкскими соснами летом называли курортом. Люди на улицах часто поглядывали на голубую воду на юге. Я предпочитал смотреть в противоположном направлении, на желтоватые луга, которые поднимались и спускались на двести километров от морского побережья до северо-западного угла округа Мельбурн. Красная кожа на ногах позволяла мне ходить незамеченным по улицам курорта, но море меня не интересовало. Белая кожа под рубашкой и шортами не была видна.
к солнцу с тех пор, как мои родители заставляли меня надевать купальный костюм и сидеть на песке морского берега.
Каждый день в течение месяца, проведенного в каменном доме, за исключением редких дождливых дней, я надевал рубашку, шорты, соломенную шляпу и сандалии и шел от белого дома по улицам города к лужайкам, поросшим травой буйвола, и плантациям тамариска в прибрежном заповеднике и караван-парке неподалеку от пляжа.
Караван-парк был заполнен рядами палаток и фургонов, и в каждой палатке и фургоне отдыхала семья. В большинстве семей была как минимум одна дочь. Дочерей лет двенадцати и младше я считал детьми; я не смотрел на них. Дочерей пятнадцати и старше я видел редко; они были достаточно взрослыми, чтобы бродить по пляжу без родителей, или их уже забрали молодые люди и отвели в молочные бары города, или они были даже достаточно взрослыми, чтобы оставаться одни в своих домах далеко за равниной, пока их родители были в отпуске. Я искал девочек лет тринадцати-четырнадцати. Девочек постарше уже забрали, или они были далеко, но я все еще надеялся на девочек лет тринадцати-четырнадцати.
Каждое лето, гуляя по караван-парку, я видел, наверное, около тридцати девушек того возраста, который мне был нужен. Однако из этих тридцати я серьёзно рассматривал лишь трёх-четырёх. Я взглянул на каждую из тридцати девушек из-под тени соломенной шляпы, но лишь три-четыре лица меня привлекли.
Каждое лето в течение семи лет я бродил взад и вперед между рядами палаток и фургонов среди тамарисков, поглядывая из тени вокруг глаз на трёх-четырёх девочек, которые были уже слишком взрослыми, чтобы играть с детьми, но ещё недостаточно взрослыми, чтобы на них могли претендовать мальчишки или юноши. Я бросал взгляд на каждую девочку, и иногда меня привлекало какое-нибудь лицо, но даже тогда я проходил мимо.
Каждое лето в течение семи лет я ждал самого невероятного события.
Отец одной девочки собирался меня узнать. Отец одной из трёх-четырёх девочек из тридцати собирался позвать меня в тень своей палатки и сказать, что он меня откуда-то помнит. Потом он собирался вспомнить, что помнит меня ещё с тех времён, когда мы с его сыном играли в одной футбольной команде начальной школы на стадионе «Реберн-Резерв», в районе между прудами Муни и Мерри.
Читатель, ты ещё много узнаешь о районе между двумя ручьями, который я только что назвал. Я уже называл эти ручьи на других страницах, но лишь так, словно назвал две линии, проведённые рядом на одной странице. А теперь я хочу, чтобы ты знал, читатель, что я родился между этими двумя ручьями. Я родился в этом районе, но вскоре меня увезли в район, столь же далёкий от моего родного района, как район вокруг Кунмадараса далек от района между реками Сио и Сарвиз. Десять лет спустя меня вернули. Родители привезли меня обратно, чтобы я жил в самом сердце моего родного района между прудами Муни и рекой Мерри. Я прожил там два года, читатель, и за эти годы я испытал странную смесь чувств.