Васильки для попаданки
Шрифт:
Мы больше не были подругами, и это Луизе нужно было понять. И даже если мы сейчас находились под одной крышей, это не означало, что я простила ее и забыла о том, что она сделала.
— Боюсь, что нет. У меня будет много дел. А если я смогу продать всё то, что мы сегодня приготовили, то я повезу обратно мешки с зерном, и места в телеге просто не будет.
Услышав про телегу, Луиза поумерила восторг. Конечно, это было совсем не то, что ехать в красивом экипаже, улыбаясь из-под зонта проезжающим мимо кавалерам. И подумав об этом, я снова почувствовала
После ужина я заявила, что хочу пораньше лечь спать, и отправилась в свою комнату, решительно прервав намек Луизы на вечернюю беседу.
И я действительно забралась в кровать. Правда, прежде чем погасить лампу, я решила прочесть письмо, которое доставили еще утром, но до которого я добралась только сейчас.
Это было письмо из дома, на сей раз от тетушки Барбары. И я примерно представляла, чему оно посвящено. И не ошиблась.
Правда, в первых строках тетушка всё-таки справилась о моем самочувствии и выразила надежду, что Мансфилд, в котором она сама родилась и выросла, мне понравился.
Но, ограничившись этим, она быстро перешла к той самой щекотливой теме, ради которой это письмо и писалось. И она излила на листок все то скрытое торжество, которое наверняка испытывала.
«Ты не представляешь, что случилось с твоей подругой мадемуазель Шатор! Поразительно, но я склонна верить, что ей воздалось за те слёзы, что ты выплакала по ее вине!
Да-да, граф Ла-Гийон поступил с ней столь же бесчестно, что и с тобой!»
Тут я сделала паузу и отвлеклась от письма. Странно было, что именно она написала мне это. Ведь еще совсем недавно она уверяла меня, что мы должны понять и простить его сиятельство. А теперь называет его поступок бесчестным.
«Надеюсь, из моих слов ты уже поняла, что свадьба Луизы Шатор и графа не состоится в означенное время. Пока Шаторы заявляют, что она всего лишь отложена, но местное общество полагает, что она не состоится вовсе.
Потому что нам стало доподлинно известно, что его сиятельство подумывает жениться совсем на другой девушке. Вернее, на даме, ибо графиня Диплесси вдова. И если всё окажется именно так, то он вряд ли вернется из столицы».
Я снова отложила письмо.
Должно быть, именно этим и объяснялась перемена тетушкиного отношения к графу. Если он останется в Вудворте, то нашей семье нельзя будет получить от него никакой пользы, а значит, и проявлять к нему толерантность нет никакой необходимости.
«Разумеется, в городе жалеют бедняжку Луизу! Каким разочарованием это стало для нее! Но я, как и многие другие, полагаю, что она и сама поспособствовала такому развитию событий. Возможно, его сиятельство имел основания так с нею поступить.
Конечно, мне не хотелось бы возводить на нее напраслину, но согласись, дорогая Дани, что если бы она вела себя достойно, то он вряд ли захотел бы променять ее на другую. Поговаривают, что она проявила определенное легкомыслие и оказалась слишком доступной для своего жениха. Прости, что я вынуждена была коснуться столь деликатного вопроса, но мне хотелось бы, чтобы это стало уроком и для тебя.
Именно поэтому, Дани, мы и хотели бы, чтобы ты поскорее вернулась домой. Ибо такое длительное твое отсутствие в обществе тоже может быть истолковано дурно.
С искренней любовью к тебе, Барбара Бювар».
Письмо оставило у меня двойственное ощущение. Оно подтвердило слова Луизы (впрочем, в них я и не сомневалась). И вместе с тем еще раз показало мне всю низость того общества, в котором мы находились. Это общество готово было находить оправдания мужчинам даже за самые ужасные поступки и при этом осуждало женщин за самые малые ошибки.
Я поднесла листок к пламени свечи, а потом бросила его в холодную печь. Я не хотела, чтобы Луиза случайно узнала его содержание. Как бы я к ней ни относилась, она не должна была прочитать ту мерзость, что в нём была написана.
Глава 23. В кузнице
Виль-сюр-Сомма встретил меня привычным субботним гвалтом. Только в этот раз я приехала не на ярмарку. Под мышкой я бережно сжимала папку с затертыми по углам листами — плод нескольких бессонных ночей размышлений, расчетов и корявых чертежей.
Мастерская Гильома Бруно, лучшего (и, по сути, единственного) кузнеца в округе, утопала в полумраке и гуле. Воздух был густым, пропахшим углем, раскаленным металлом и потом. Где-то в глубине звенел молот, а у входа молодой подмастерье с опаской косился на меня, барышню в скромном, но явно дворянском платье, явившуюся без сопровождения в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил приличия.
— Месье Бруно? — позвала я, пытаясь перекрыть грохот.
Молот смолк. Из-за горна появилась широкая фигура в кожаном фартуке. Лицо кузнеца было изборождено морщинами и следами ожогов.
— Я слушаю, мадемуазель! — его взгляд скользнул по моему наряду и задержался на папке.
Я сделала шаг вперед, решительно распахнула папку и выложила на грубый верстак, заваленный обрубками железа, свой главный чертеж.
— Мне нужен ваш совет. Я хотела бы изготовить это.
На бумаге был изображен не привычный изгиб сохи, а сложная конструкция с отвалом, предплужником и колесным передком — плуг, каким я представляла его по учебнику по истории сельского хозяйства в своей прошлой жизни. Рядом лежал схематичный рисунок сеялки с бункером.
Теперь было почти невозможно представить, что когда-то я училась в университете на инженера. Я уже стала об этом забывать.
Конечно, я с удовольствием заказала бы и более сложные устройства. Да хоть тот же плуг можно было бы сделать самоходным, используя те знания по бытовой магии, что я получила в Сороне. Но поскольку денег у меня пока не было, я решила ограничиться хотя бы самым простым орудием. Но даже оно, кажется, показалось кузнецу сложным.
Он склонился над чертежом, вглядываясь. Долго молчал, водя черным от угля пальцем по линиям. Тишина давила.