Увядшая орхидея
Шрифт:
Я продолжаю поглядывать на своих братьев, проверяя Рафа. Очевидно, что Гейб держит Рафа, чтобы он не пытался уйти раньше. Раф никогда не умел справляться со своими эмоциями, заглушая их, как это делала мама. Люциан получает большую часть внимания. Папа ушел, и теперь он лидер печально известной Коза Ностры, и люди просят, чтобы могущественный главарь мафии признал их.
Странно видеть своих братьев в таком центре внимания, когда я всегда наблюдала за ними издалека. Наконец, Салу надоели любезности и представления.
— Мы уходим. Сейчас, —
— Но я еще не готова идти, — жалуюсь я, но это не так важно. Он практически затаскивает меня на заднее сиденье лимузина, а близнецы следуют за нами.
Фаусто открывает вторую бутылку шампанского, и я выхватываю ее у него из рук и пью прямо из бутылки, прежде чем Сал успевает меня остановить. Я громко выдыхаю после нескольких глотков и вытираю губы тыльной стороной ладони.
Никто не пытается меня остановить.
Процессия длинная, с десятками машин, выстроенных в линию с маленькими фиолетовыми флажками, обозначающими скорбящих. Катафалк идет впереди, за ним лимузин моего брата, потом наш.
Вход на кладбище Грин Вуд похож на уменьшенную и более темную версию фасада собора Святого Патрика. Они могут быть братьями и сестрами.
Наш водитель петляет по узким дорогам, проезжая мимо надгробий, пока мы не достигаем участка Росси, где все мои родственники были погребены на вечный покой.
Все счастье ускользает от меня, когда мы снова выходим из лимузина и идем за моими братьями к открытой могиле, минуя памятники, посвященные великим мужчинам и женщинам Росси прошлого. Когда люди выходят из машин и окружают мою семью, я чувствую, как неуютно Моретти. Они должны чувствовать себя маленькими рыбками в акульем водовороте, но мы должны быть здесь, хотя бы для того, чтобы поддерживать образ, ожидаемый от них, от нас.
Была возведена большая зеленая палатка со стульями, прямо перед ней стоял папин гроб. Мэр встает из толпы, подходит к деревянной трибуне сразу за папиным гробом и начинает говорить о том, как много папа для него значил. Я понятия не имела, что они были даже близко. Вот как далеко я была от своей семьи.
Осознание этого огорчает меня еще больше, когда Люциан благодарит мэра и занимает свое место за трибуной. Мои плечи начинают трястись, когда я вижу, что он стоит там, теперь уже глава семьи Росси, зная, насколько это сложная задача.
Он делает вдох и начинает говорить.
— Спасибо всем за то, что пришли что-бы быть с нами в этот очень печальный день. Мой отец… — он прочистил горло. — Мой отец был человеком, которого мир и его семья не скоро забудут. Его влияние, без сомнения, сохранится на многие поколения, и я знаю, что для него было бы большой честью видеть всех вас здесь, чтобы попрощаться с ним.
Он срывает розу с довольно большой витрины и бросает цветок на гроб, пока папу опускают в землю, но затем он делает то, чего я не ожидала, — плюет на гроб. Это происходит так быстро, что, если бы я не наблюдала за ним внимательно, я могла бы пропустить это.
В ужасе я оглядываюсь на
Далия, Гейб и Раф присоединяются к Люциану, тоже хватая розы. Далия произносит что-то, чего я не могу расслышать, прежде чем бросить свою, а я двигаюсь, чтобы взять две свои розы. Слезы текут по моим щекам, когда я провожу глазами по деревянному гробу, скорбя о человеке, которого знала и которого никогда не увижу.
— До свидания, папа. Покойся с миром. Поцелуй маму за меня. — Я бросаю последний взгляд и бросаю свою розу поверх остальных, а затем иду к месту, которое не посещала последние три года, — к могиле матери.
Так много слов слетает с языка, но я не могу их произнести, каждое чувство застревает у меня в горле. Фаусто подходит ко мне и кладет свой цветок на могилу мамы. Через несколько минут он кладет руку мне на поясницу.
— Время идти.
Я киваю и поворачиваюсь, чтобы найти своих братьев. Гейб выглядит совсем не скорбным. Во всяком случае, я бы сказала, что он был раздражен.
— Не могу поверить, что у нас еще есть несколько часов до похорон.
Люциан хватает Далию за руку.
— Я оставлю тебя со всем этим, брат. Вы с Валентиной можете взять бразды правления в свои руки, верно?
Я не могу сдержать шок, который отражается на моем лице при мысли о том, что он не придет. Он должен прийти.
— Куда ты идешь?
— Где угодно, только не здесь, — кричит он через плечо, даже не оборачиваясь, когда ведет Далию к черному кабриолету. Прежде чем я успеваю опомниться, Люциан и Далия исчезают, мчась по кладбищу.
Я смотрю на Гейба, который только пожимает плечами.
— Ты знаешь, какой Люциан.
Печально то, что… я не знаю.
— Давай, котенок. Назад к лимузину, — настаивает Армани, сжимая мою руку в своей, не заботясь о том, кто увидит. Я ценю, что он не стесняется быть со мной или проявлять привязанность. Это освежает.
Мы вчетвером снова садимся в лимузин, и когда мы уезжаем от мамы и папы, я чувствую себя легче, чем за последние дни. Трудно дышать из-за надвигающихся похорон, просто зная все эмоции, которые тебе придется испытать, но теперь, когда они позади, я, наконец, снова могу глубоко вдохнуть.
Да, я по-своему буду скучать по папе, но когда первоначальная травма позади, я надеюсь, что смогу начать собирать себя заново.
Прием пролетает незаметно. Я не чувствую вкус еды и не наслаждаюсь напитками. Я не улыбаюсь и не вспоминаю своего папу с семьей и друзьями, потому что на самом деле у меня нет счастливых воспоминаний о нем.
Гейб берет на себя инициативу, за что я благодарна. На меня никогда не возлагали ни одной семейной обязанности, и я чувствовала себя оленем в свете фар, когда Люциан предложил мне помочь, как он выразился… взять поводья.