Увядшая орхидея
Шрифт:
— Ты встречаешься с ним! — Я кричу. — Признай это! Вы замышляете нас уничтожить! Скажи, черт возьми, правду, или я оставлю тебя сидеть там всю ночь с высунутыми сиськами, прикованным наручниками к чертовому стулу.
— Ты хоть читал тексты? — кричит она сквозь рыдания, ее грудь горит от гнева и смущения. — Или ты просто нашел фото члена и решил, что я его попросила? Я не просила об этом. Я этого не сделала. О-он гребаный псих, Сал. Это ничем не отличается от того, как ты ведешь себя сейчас. — Ее слова сжимают мои внутренности и скручивают. Я ничем не отличаюсь? — Он каким-то образом получил код доступа
— Достаточно, — рычит Фаусто, протискиваясь мимо меня к Валентине. — Дай мне чертовы ключи, Сал. Мы закончили.
Армани помогает Фаусто поправить ее халат, прикрывая грудь, и протягивает руку за ключами.
— На этот раз ты зашел слишком далеко, Сал.
Я зашел слишком далеко? Мой гнев испаряется, и я действительно вижу свое положение. Я вижу своих злых братьев и грустную, сломленную девушку.
— Ключи, — громче требует Фаусто, его ярость направлена на меня.
Я делаю шаг назад, когда ужас от того, что я сделал с ней, опускается. Мстительная часть меня гордится тем, что я сломал дочь печально известного Карло Росси, в то время как другая часть меня пронизана чувством вины, зная, что если бы это случилось с Лили, тогда я был бы тем, кто сломался.
— Они без ключа. Просто нажмите кнопку у замочной скважины, и они откроются.
Пока Армани и Фаусто снимают с ее глаз повязку и ограничители, у меня в кармане вибрирует телефон. Я делаю двойное впечатление, когда имя Габриэля Росси мигает на моем экране.
— Тихо, — приказываю я, отвечая на звонок. — Габриэль Росси, чем я обязан этому удовольствию?
При упоминании имени брата Валентина замирает и, вытирая заплаканные щеки, смотрит на меня налитыми кровью, но полными надежды глазами.
— Мне нужно поговорить с сестрой. Это срочно.
Я почти вешаю трубку, но что-то в его голосе заставляет меня остановиться.
— Отлично. Я включу громкую связь.
Нажав кнопку громкой связи, я подхожу к Валентине и держу перед ней телефон.
— Гейб? — бормочет она.
— Это я, сестричка. Как дела? —
Грустная улыбка пересекает ее лицо.
— Боже мой, Гейб. Я чертовски скучаю по вам, ребята. Как дела? Как Люциан и Раф?
— У нас все хорошо, сестренка. Слушай… — Гейб тяжело вздыхает. — У меня для тебя плохие новости о папе.
Ее маленький нос морщится в замешательстве.
— Папа? Хорошо… Что с ним происходит?
Гейб снова вздыхает. — Нет простого способа сказать это. Папа умер, Вэл. Он умер.
Глава тридцать
Валентина
Весь мой мир взрывается.
Хаос, разрывающий мое сердце, кажется, будто два товарных поезда столкнулись лоб в лоб. Моя голова раскалывается, и отчаяние разрывает меня, заставляя невыносимую тяжесть давит на мою грудь, мешая дышать.
Я пытаюсь вдохнуть воздух, но комната кружится, а перед моим взором вкрадывается чернота. Как можно не разделить страдания
Разве мир не страдает в целом? Разве уничтожение одного человека не влияет на другого?
Мои ноги трясутся и подгибаются, и я проваливаюсь сквозь тьму, готовая сдаться, сказать: «К черту все» и войти в темноту вместе с папой.
Но кто-то ловит меня и я поднимаюсь в воздух, крепко прижатая к сильной, твердой груди. Я слышу, как люди разговаривают, но их голоса тихий шепот, а слова неразборчивы и невнятны.
Руки, окружающие меня, напрягаются, когда человек, несущий меня, идет медленным и уверенным шагом. Я погружаюсь в него, в умиротворение его походки, желая, чтобы сон забрал меня и мне не пришлось думать о том, что я узнала.
Мягкий поцелуй касается моей головы, и этот тонкий сладкий жест снова заставляет меня двигаться по спирали. Рыдания сотрясают мое тело, горе такое болезненное и сильное, что я сжимаю грудь, желая вырвать собственное сердце, если оно помешает мне чувствовать.
Я не хочу чувствовать.
Я хочу быть онемевшей.
Дверь со скрипом открывается, и меня бережно укладывают на прохладную кожу. Я сворачиваюсь в клубок, пытаясь плотнее закутаться в халат, а безжалостные слезы катятся по моим щекам.
На меня накрывают одеяло, и тихий успокаивающий голос вырывает меня из печали. — Вэл… мне… мне так жаль.
Армани.
Я лишь медленно киваю, не в силах смотреть на него. Я не могу поднять голову, усталость давит на меня. Он нежно дергает меня за волосы, убирает их с лица и завязывает на макушке, затем прижимает что-то прохладное к моим опухшим глазам, и у меня снова перехватывает горло от доброты.
Я почти хочу, чтобы он просто позволил мне быть и оставил меня гнить в собственном горе, вместо того, чтобы проявить ко мне это сострадание. Когда кто-то это видит, боль становится намного тяжелее переносить. Я могу держать себя в руках, несмотря на собственную боль, но всего один взгляд сочувствия и я разобьюсь.
Я сломаюсь.
И прямо сейчас от меня откалываются кусочки, навсегда потерянные в какофонии жизни.
Армани убирает холодную ткань с моих глаз, и я нахожу в себе силы открыть их. Я в гостиной, в которой никогда раньше не была. Деревянные полы уступают место сланцевым стенам, которые поднимаются до высоких потолков. Спортивные памятные вещи гордо выставлены в стеклянных рамах, занимающих почти каждый сантиметр стены. Подо мной большой черный кожаный диван, изогнутый вдоль стены. Есть даже встроенные подстаканники. Напротив меня самый большой телевизор, который я когда-либо видел, проецирующий изображение семейного герба Моретти.
Звук открывающейся пробки привлекает мое внимание, я смотрю направо и вижу, как Армани наливает красное вино в два бокала на ножке. Он стоит на островке в простой кухне с темной мебелью и бело-серыми столешницами.
На него светят большие стеклянные подвесные светильники, почему-то делая его наряд из джинсов и обтягивающей вересково-серой рубашки более величественным. Он поднимает взгляд и видит, что я смотрю в его сторону, слегка улыбаясь.
С бокалами в руках, он подходит ко мне, садится и предлагает мне один.