Увядшая орхидея
Шрифт:
Он убирает палец и снова опускает лицо. Мои глаза закатываются, когда он быстро проводит языком по моему клитору. Нарастает жар, и все мое тело становится расплавленным. Мое дыхание сбивается, а мышцы напрягаются.
Потом я вижу звезды.
Я вскрикиваю и кончаю, заливая лицо Армани, а он ласкает мою киску, как голодный. Когда он не останавливается, я пытаюсь оттолкнуть его, но он шлепает меня, как плохого ребенка, который трогает то, чего не должен.
— Армани, — ною я, слишком чувствительно.
Пока это не так.
Я
Я чувствую, что парю в воздухе, греюсь в лучах солнца и парю в облаках. Это как внетелесный опыт.
К тому времени, когда он поднимается глотнуть воздуха, я задыхаюсь, измученная и не в силах пошевелиться.
— Армани, — бормочу я, пытаясь дотянуться до него.
Он встает и целует меня в лоб.
— Ты справилась великолепно, котенок. Ты была великолепна.
Он берет мое обнаженное тело в свои объятия, и я прижимаюсь к его груди. Он такой теплый и пахнет потрясающе. Он несет меня через кухню в спальню.
— А ты? — спрашиваю я, очерчивая круги на его коже. — Позволь мне позаботиться о тебе.
Он целует меня в макушку.
— В другой раз. Эта ночь посвящена тебе. А теперь отдохни.
Армани укладывает меня на свои простыни, и я прижимаюсь к нему. Он ненадолго уходит и возвращается с тряпкой. Он даже не спрашивает, просто снова раздвигает мои ноги и очень нежно вытирает меня теплой тканью.
Действие нежное.
Он накрывает меня и снова целует.
— Спи спокойно, Валентина. Я скоро вернусь. — Потом он ушел.
Он сделал мне такой подарок сегодня вечером.
С ним я смогла отпустить.
С ним я смогла забыть.
Но когда я проснусь завтра, ничего не изменится. Я по-прежнему буду здесь пленницей, а мой отец по-прежнему мертв.
Я выбрасываю эту мысль из головы и переворачиваюсь на бок.
Я займусь этим завтра. А пока я буду наслаждаться изысканной болезненностью всего тела, комплиментами самого великолепного мужчины, которого я когда-либо встречала.
Мой смертельный враг.
Армани Моретти.
Глава тридцать первая
Валентина
Следующие несколько дней размыты, мое тело работает на автопилоте. Я не помню ни дня, ни ночи, моя усталость и крайняя печаль заставляли меня спать в любое время, лишь бы забыть.
Я бы все отдала, чтобы выбраться из этого дома, из Чикаго и с моими братьями, пока горе еще свежо. Конечно, Армани и Фаусто были рядом со мной, предлагая мне утешение и отвлечение, если я к этому
Сал не приходил ко мне до вчерашнего вечера. Это был первый раз, когда я увидела его с того момента, как узнала, что у меня больше нет родителей. Он держится от меня на расстоянии. Я не знаю, то ли он из доброты отмахивается от всей этой чепухи о Марко, пока я горюю, то ли вид моей печали заставляет его чувствовать себя некомфортно.
Я даже не удосужилась сжаться перед ним, гадая, какие оскорбления он готов бросить мне на этот раз. Удивительно, но наш визит был коротким. Он просто сказал мне собраться на похороны и что завтра мы вылетаем в Нью-Йорк.
Похороны…
Это слово крутится у меня в голове, как мячик для пинг-понга, разбивающийся о старый игровой автомат.
Похороны…
Это открывает воспоминания, которые я так стараюсь забыть о похоронах мамы. Папа не мог быть более незаинтересованным, отвечая на звонки и отправляя электронные письма во время проповеди. Мне казалось, что я единственная, кому было насрать на то, что она умерла.
Может быть, так и было..
У моих братьев с ней практически не было отношений, а мой папа был дерьмовым мужем. Мама все время плакала из-за этого, сетуя на то, что его никогда не было рядом, и как она узнала, что он снова ей изменил. И опять.
Бутылка стала ее мужем. Таблетки или алкоголь, ей было все равно. Единственным критерием было то, что это изменит ее реальность, чтобы ей не нужно было чувствовать. Я поняла это сейчас. Я понимаю, почему она искала утешения в бесконечных бутылках вина. Для нее было лучше быть все время онемевшей, даже если ее единственная дочь страдала. Она была так подавлена, что мое счастье больше не имело значения.
Несмотря на все ее недостатки, она все равно была моей мамой, и другой у меня никогда не будет. Как и мой папа. Он был дерьмовым отцом, но он все еще был моим.
Мои руки сжимаются в кулаки, хватая воздух, как будто это может принести мне утешение. Это не так. Нет, пока Фаусто не расплетает мои пальцы и не переплетает свои с моими. Вот она снова, та доброта, к которой я не привыкла. Кажется, это спусковой крючок для приливной волны эмоций, и шлюзы за моими глазами открываются от этого жеста.
Он подносит наши руки к своим губам, целуя мои костяшки пальцев, прежде чем опустить их обратно на подлокотник самолета. Я ценю этот жест, правда ценю, но мой измученный разум начинает подвергать сомнению все, что произошло с тех пор, как я оказалась здесь.
Эти люди Моретти действительно хотят меня, или они просто используют меня в своих гнусных целях? Часть меня задается вопросом, не исходит ли отчужденность Сала, его ненависть к чему-то более темному, чем ненависть к моей семье. Иногда мне кажется, что он замышляет убить меня.