Следы на воде
Шрифт:
Но драма доньи Изабель уже не занимала да Силву. Колокольчики смысла зазвучали в унисон, и Альваро начал различать мелодию.
– Карлос вел себя так, будто ужасно боялся вас потерять? Как скряга над сундуком золота, верно?
– Да, и даже хуже!
– А началось это после его поездки к ван Хальму?
– Я очень мало знаю про ван Хальма – лишь то, что писали в газетах. Но, кажется, примерно тогда.
– Знакомо вам имя: Родриго да Вира?
– Штурман со шхуны мужа. Да, он рассказывал.
Альваро посмотрел ей в глаза.
– Желаете, чтобы я ничего
– Обещаю: я напишу сама. Когда буду готова.
– Услуга за услугу, донья. Я промолчу, а вы расскажете все о Родриго да Вире. Как он на самом деле погиб? В чем виноваты солантийские герои?
Бестиа
Как показать в тексте ход времени? Расхожее сравнение с песком в стеклянной колбе отражает быстротечность минут. Но что, если речь не о быстрых минутах, а напротив – об огромных, мучительно долгих промежутках?
Человеческое тело содержит десять пинт крови. При потере примерно половины из них наступает смерть, сердце останавливается, и кровотечение прекращается. Таким образом, только пять пинт крови могут покинуть тело через рану.
Из этих пяти одна пинта пропитает одежду, остальные четыре протекут на землю и просочатся в нее. Верхний фут грунтовой подстилки приобретет цвет ржавого железа. Всего один фут – длина штыка лопаты. Достаточно изъять землю на один штук в глубину – и не останется никаких следов крови.
А теперь вообразим, что таким способом следует выкопать колодец.
* * *
В густом лесу, около поселка под названием Дунквальд находилась яма. По центру ямы глубоко в землю был забит столб, а к столбу – прикован зверь. Солнце восходило и заходило. День становился короче, затем длиннее. Снегопад сменялся грозой, июньская жара – осенним листопадом. Где-то в Хофштадте раз за разом высыхала священная река, и люди праздновали божий месяц. Где-то в Лаэрте Великий Свиток прибавлял к своей длине рулон за рулоном. Сменялись годы – зверь оставался в яме.
Большую часть времени он проводил в полусне. Ел и спал, испражнялся и зарывал экскременты, бродил вокруг столба, обтирал тело снегом или омывался струями дождя – и ничто из этого не являлось жизнью. Движения были медленны и вялы, глаза – затянуты туманом. Огонь загорался в них лишь тогда, когда зверь убивал.
Иногда люди с ружьями приводили к яме человека со связанными руками. Человек в сутане читал молитву и сотворял знамение. Люди с ружьями развязывали руки осужденному – и сталкивали его в яму. Зверь расправлялся с ним.
Одни осужденные умоляли зверя, другие молились богу, третьи пробовали драться. Конец был одинаков. Никто не выстоял против зверя, и никто не получил пощады.
Смерть никогда не бывала быстрой: зверь хотел, чтобы сердце жертвы билось как можно дольше. Он отрубал лопатой кисти рук или вскрывал живот, откусывал нос или уши. Зверь не трогал крупные артерии: обильное кровотечение убивало слишком быстро. Зверь любил медленную смерть: она производила больше крови. Если зверь был настроен милостиво, он оглушал жертву ударом головой о столб, и лишь потом
Когда жертва испускала дух, а кровь прекращала течь из ран, зверь брался за лопату. Бережно, тщательно он изымал весь грунт, пропитавшийся багрянцем, и ссыпал в кадку. Труп он раздевал и оставлял себе уцелевшую одежду. Потом люди с ружьями спускали сверху два крюка. На один из них зверь вешал кадку с землей, другим цеплял мертвое тело. Солдаты поднимали то и другое. Труп отдавали похоронной команде, а землю в кадке проверяли, чтобы зверь не хитрил. Вся земля до последней унции должна быть пропитана кровью.
Далее, в награду за казнь, зверю давали вкусно поесть: жареного мяса с пивом или шнапсом. А затем огонь в нем угасал, и зверь впадал в спячку до нового убийства – на долгие недели или месяцы.
Первую казнь он исполнил на следующий день после того, как был прикован. Яма тогда была не ямой, а просто вмятиной в земле со вбитым по центру столбом. Видимо, когда-то кто-то копал здесь колодец. Видимо, его цуштанд требовал присутствия столба. Шёнбрун, конечно, не получился. Яму зарыли, не потрудившись выдернуть столб. А рыхлая земля просела от дождей, и вокруг столба образовалась впадина. В нее-то и поместили зверя, приковав железной цепью к столбу.
Цепной зверь рыскал по впадине кругами, когда к нему привели первую жертву. Сперва стали собираться камни: десять, двадцать, полсотни, сто... Собрались все, кто мог ходить – поскольку так им было приказано. Потом камни расступились, освободив проход, и конвоиры подвели к яме связанного человека. Следом за ними в центр вышел барон Ландау и объявил, что за чудовищные грехи на зверя наложен цуштанд небывалой жестокости: цуштанд, убивающий душу. Камни затрепетали от этих слов, а Ландау продолжил:
– Первой жертвой зверя станет этот человек. Он виновен в попытке разрушить шёнбрун и убить раба, принадлежащего гильдии. Если он сможет победить зверя, то останется жив. Если зверь победит, то использует кровь жертвы для своего цуштанда.
Конвоиры рассекли веревки и толкнули осужденного в яму. Зверь ненавидел барона Ландау. Возможно, он пощадил бы жертву на зло барону - если б жертвой был другой человек. Но осужденным оказался бригадир.
Вдох или два они глядели друг на друга, а потом бригадир бросился на зверя, сбил с ног ударом плеча и припечатал затылком о столб. Зверь обмяк, оглушенный. Бригадир встал коленом ему на грудь и принялся бить кулаками по звериной морде. Камни кричали: “Давай! Давай! Давай!” Бригадир обхватил руками шею зверя и стал душить. Но зверь еще был в сознании. Он согнул вдвое цепь, которой был прикован, и наотмашь хлестнул бригадира. Тот шатнулся, зверь скинул его с себя и хлестнул вновь. Теперь уже человек лежал, корчась от боли, а зверь сидел на нем и бил, бил, бил железом по лицу. Треснули челюсти, разлетелись зубы, расплющился нос – но зверь все больше входил в раж. Ударами цепи он вымещал свою ярость и ненависть, отчаянье и горе. Когда он остановился, бригадир был давно уже мертв. Жуткое месиво, покрывавшее переднюю часть головы, нельзя было более считать лицом.