Сэвилл

Стори Дэвид

— Мне кажется, он знает очень много, — сказала она.

— Откуда бы? Я ни разу не видел, чтобы он что-нибудь учил.

— А ему учить и не нужно, — сказала она загадочно. — Он и так знает. — Она поглядела на Стивена, словно провозглашая то, чего не могла выразить.

— Он знает только, как есть, пить, болтаться без дела и пользоваться свободой, которую ему покупают другие, — сказал Колин.

— Ты ему ничего не покупал, — сказала мать.

— Ах так? А мне казалось, что я немало

для него сделал. И для Ричарда тоже.

— Это верно, Элин, — сказал отец. — Он за ними приглядывал прямо по-отцовски.

— Да? — сказала она со странным ожесточением. — Он делал то, что хотел. Мы его не заставляли, — добавила она. — Никогда не заставляли.

— Да пусть себе выговорится, — сказал его брат, словно виноват во всем был один Колин и им троим оставалось только набраться терпения.

Колин отвернулся.

— А если хочешь мне что-то сказать, так говори прямо мне. А не отцу с матерью, — добавил брат.

— Все, что мне надо сказать, — ответил Колин, — я вот этим скажу. — Он поднял кулак.

— Драться? Так я не против, — сказал Стивен, словно своим добродушием мог его переубедить.

— Значит, не против?

— Нет.

— Брось, Стив, — сказал отец.

— Оставь их, — сказала мать. — Может, Колин убедится, что Стив не совсем такой, как он думает.

Замкнутые логикой драки, они пошли на пустырь. Возможно, даже тогда Стивен думал, что сумеет разубедить его своим миролюбием, сумеет показать, что вовсе не искал ссоры. Он стоял перед ним, улыбаясь, непонятно спокойный, почти покорный, и поднял кулаки так, словно рассчитывал, будто этого движения достаточно, чтобы его охладить. Но Колин не испытывал никаких колебаний: с яростью, вырвавшейся из самых глубин его натуры, он ударил Стива кулаком в лицо и увидел беспомощность в глазах брата, когда он ощутил удар, — все ту же бесхитростную покладистость, словно его пассивная уверенность наконец была сокрушена. Лицо Стивена залила кровь, взгляд стал страдальческим, он вдруг физически обессилел. Безжалостно, все с той же яростью Колин швырнул его на землю.

Брат лежал неподвижно, словно оглушенный. Потом попробовал приподняться и повалился на бок. Колин ненавидел Стивена, как никого в мире, ненавидел его беспомощность, ненавидел его боль. И отвернулся, когда отец подошел, чтобы помочь Стивену. Мать стояла в дверях и смотрела мимо него. Отблески в стеклах очков прятали выражение ее лица. Казалось, в эту минуту ее внезапно, без предупреждения, без всякой причины рассекли пополам. Она попыталась заговорить, не смогла, потом сказала:

— Зверь, — но тихо, словно не в силах выразить всю глубину своего гнева. — Зверь, — сказала она опять. — Он ведь тебя даже не ударил.

— Хотя ты его и просила.

— Я не просила. —

Она отвернулась. — Что плохого он тебе сделал?

— Гораздо больше, — сказал он, — чем ты можешь себе представить.

Он ушел. Когда он открывал парадную дверь, отец привел Стивена на кухню.

— Я ничего, — говорил брат, но его голос звучал глухо, а движения были неуверенными, словно он не понимал, что произошло.

Колин пошел к перекрестку и вскочил в автобус. Через сорок пять минут он был в городе. Он вошел в пивную. Кровь шумела у него в ушах.

Домой он вернулся за полночь. Он успел только на последний автобус до соседнего поселка и четыре мили шел пешком.

Все окна были темными. Парадная дверь была заперта. Он пошел назад к проходу и через дворы.

Задняя дверь тоже была заперта.

Возле окна его комнаты проходила водосточная труба.

После нескольких неудачных попыток он поставил ногу на подоконник кухонного окна, вскарабкался по трубе, поднял раму и влез внутрь.

В доме стояла полная тишина. Потом из соседней комнаты донесся шорох: Стивен или Ричард перевернулся на другой бок.

Он лег на кровать. Его одежда была выпачкана сажей и ржавчиной. От ладоней пахло затхлой водой.

Кашель, потом за пустырем залаяла собака.

Он лежал неподвижно, закрыв глаза.

От его пиджака пахло пивом и сигаретным дымом: эти запахи заглушали вездесущий запах шахты.

27

— Это Элизабет, — сказал Кэллоу и после некоторой заминки, отступив в сторону, словно он не любил, чтобы их видели вместе, добавил: — Мы решили зайти выпить чего-нибудь.

Она была чуть ниже Кэллоу, с широким грубоватым лицом. Шарф с узором из цветов полускрывал густые темные волосы.

— Идемте с нами, — сказала она и кивнула на бар по ту сторону центральной площади. Уже наступил вечер, и над тротуарами вспыхивали огни.

Ее темные глаза глядели печально, как у врача, осматривающего пациента. Она ждала ответа Колина с легкой улыбкой.

— Вы ведь, кажется, преподаете в той же школе, — сказала она, когда они вошли в бар и сели за столик.

— По мере сил, — сказал он, сбитый с толку выражением ее лица.

— Вот и Фил тоже, — сказала она, говоря о Кэллоу, точно сестра или соседка, но не как близкий друг. — Он постоянно грезит наяву, и никогда нельзя понять, тут он или это только кажется.

— Я не грежу. Школа, в которой мы преподаем, исключает всякую возможность грезить, — сказал Кэллоу. — Наоборот, она уничтожает в человеке любые поэтические склонности.

— Тем не менее ты порой философствуешь, — сказала она. — Запечатлеваешь по вечерам свои мысли и даешь некоторую волю воображению.